Чревоугодие – последний пир

      Когда-то у него была жизнь. Самая обычная, скучная, предсказуемая. Он вставал в семь утра, брился у зеркала, где на полочке стояла зубная щётка жены и маленькая, разноцветная щёточка сына. Они завтракали вместе: яичница, хлеб, блины с вареньем и чай с лимоном. Он шёл на работу — бухгалтерия в небольшой фирме, цифры, отчёты, бесконечные бумаги и офисные шутки у кофемашины. Вечером возвращался домой, где пахло супом, уютом и теплом. Рутина, скука, недовольство, возможно, желание что-то изменить — все это бурлило в нем, но никак не вырывалось наружу.       Фантазии о загородном шикарном доме, огромном внедорожнике, шикарном деловом костюме и ещё много чего прокручивались в голове перед сном. Но мечты бились о скалы и разлетались на мелкие кусочки.       Каждый день был копией предыдущего. Порочный круг. Снова жена, работа, сын, субботние походы в парк, шумный ужин с пирогами, борщом и котлетами. Всё казалось простым, семейным и прочным, и фантазиям просто не было места или даже права на существование. Но однажды трещина пошла изнутри. Он не замечал как отстранился от семьи. Он больше не спрашивал сына как прошел день в школе, откуда фингал на лице и что ему подарить на день рождения. Не замечал новую стрижку у жены и необычный яркий маникюр. Флакон с дорогим парфюмом, который он не дарил ей, тоже не вызывал удивления. Все шло своим чередом, так ему казалось. Сначала жена перестала смотреть ему в глаза, потом разговоры стали короче, холоднее, а вскоре она собрала вещи. Сын ушёл вместе с ней.       Он не знал, как жить дальше. Работа тоже не выдержала его вялого взгляда и дрожащих рук. Он катился вниз по наклонной, сам не замечая того. Так он остался один. Он даже не хотел понять причину, только изредка звонил жене и интересовался сыном.       Первое время он пил. Потом устал и от этого, а тишина всё равно оставалась. И тогда он нашёл другой способ: заедать пустоту.       Сначала это выглядело невинно: пирожок вечером, две порции ужина вместо одной. Но еда быстро стала наркотиком. Когда ему было плохо — он ел. Когда было хорошо — тоже ел, чтобы закрепить. Когда не чувствовал ничего — жевал, чтобы хоть что-то ощутить.       Квартира постепенно подстраивалась под его новый образ жизни, пока не превратилась в чёрную дыру.       Стол на кухне всегда был завален: пакеты из супермаркета, открытые и забытые консервы, банки с остатками майонеза, полные жира тарелки. На подоконнике копошились мухи, бились о стекло, жужжали над остатками. Горы немытой посуды, покрытой слоем засохшего жира, с плесенью, растущей, как мох. Пакеты с мусором скапливались у стены, рвались, расползаясь по линолеуму кислыми вонючими потёками.       Холодильник гудел, как старый трактор, внутри него царило болото: пластиковые контейнеры с давно забытым содержимым, в которых поднимались и лопались пузыри гнили. Он редко заглядывал туда, чаще заказывал доставку или приносил пакеты с едой прямо в квартиру, не разбирая.       Воздух в квартире был тяжёлым, сладковато-вонючим: смесь испорченного мяса, протухших яиц, кислой газировки. Когда он открывал холодильник, пахло кладбищем, но он всё равно ел. Даже просроченное, даже липкое, покрытое темными кругами.       В гостиной больше не царила чистота и уют. Диван зарос коробками из-под пиццы и бургеров. Грязная вонючая подушка уже вросла в сидение. Крошки впивались в обивку, жирные пятна проступали сквозь ткань. На полу хрустели обглоданные куриные кости. По стенам тянулись тёмные разводы — соусы, пролившийся сок, липкие следы рук.       Телевизор работал почти всегда, но он его не смотрел. Экран был просто светящимся пятном, чтобы в комнате не было полной тьмы.       Он почти перестал мыться. Вода в ванной застаивалась, ржавчина расползалась по кафелю, зеркала затянуло мутным налётом.       На работе он уже не появлялся. Коллеги перестали звонить. Родители тоже. Никого рядом не осталось.       Он и сам перестал думать о себе как о человеке. Всё, что оставалось — это живот. Живот, который требовал, ревел, ныл, пока он не набивал его до предела. Еда заменила семью, коллег по работе, знакомых.       Сначала он ел, чтобы заглушить тоску. Каждый бутерброд — попытка заткнуть дыру в груди. Каждый торт — жалкая замена теплу семьи. Он жевал и смотрел в экран телевизора, где мелькали чужие лица и истории, а у него внутри росла тишина, как опухоль.       Потом еда перестала быть утешением. Она стала наркотиком. Он ждал её с дрожью, с тоской, с безумной жадностью. Сначала булки и сладкое, потом мясо, жирное, прожаренное, пропитанное прогорклым маслом, потом уже всё подряд.       Жизнь превратилась в замкнутый цикл: проснуться, поесть, снова заснуть, снова поесть. Кухня и квартира стали продолжением его желудка — липкими, пропитанными тухлым духом и вечно недоеденным куском.       Он всё глубже проваливался в эту яму, и уже нельзя было сказать, где кончается его тело и начинается грязь. Грех обжорства сделал его не человеком, а живой помойкой, медленно поедающей саму себя.       Еда стала религией.       Кухня — храмом.       Квартира — его чревом, в котором он гнил вместе со своим грехом.

***

      Утро началось не с голода, а с боли. Тяжёлая тупая боль в животе толкнула его в ванную. Он шёл шатко, цепляясь за стены, и впервые за многие месяцы поднял глаза к зеркалу.       То, что он увидел, заставило его остановиться.       Из зеркала смотрело не лицо мужчины, а распухшая, осунувшаяся маска. Щёки расплылись, под глазами — фиолетовые мешки, прыщи на лбу, как паразиты, отложившие свои личинки, кожа землистая, блестящая от пота и жира. Глаза мутные, покрасневшие, с жёлтым белком. Губы потрескались, между зубов застряли остатки пищи. Борода заросла клочьями, в ней крошки.       Он вдохнул и застонал. Это было не лицо человека, а что-то бесформенное, раздутый мешок плоти. Он сам себе показался монстром, свиньёй, куском разложившегося мяса, которое ещё дышит.       И вдруг — слёзы. Настоящие, горячие, как будто прорвало изнутри. Они катились по щекам, оставляя чистые дорожки на грязной коже. Он рыдал беззвучно, открыв рот, и плечи его вздрагивали. На миг ему показалось, что он ещё может всё вернуть. Что если сейчас он отвернётся, умоется, выбросит мусор — сможет начать заново.       Но тут же внутри него заурчало. Живот вздрогнул. Он сжал его руками и уже тянулся к телефону. Слёзы всё ещё стекали по лицу, когда пальцы привычно набрали номер доставки. Голос оператора звучал как музыка. Он заказал так много, будто собирался кормить армию. Но всё это было только для него.       Через час курьер оставил пакеты у двери. Запах ударил в нос — жир, специи, масло, сладкое тесто. Он бросился на еду. Рвал упаковки, запихивал руками, горстями. Соусы текли по подбородку, жир капал на грудь. Он жевал слишком быстро, почти не глотая, пока… кусок гамбургера встал поперёк глотки. Он закашлялся, глаза вылезли из орбит. Попытался вдохнуть, но вместо воздуха во рту только жеваная каша. Руки схватили горло, пальцы дрожали. Он рухнул на колени, опрокинув контейнеры. Лицо покраснело, потом стало багровым. Слёзы, слюна, остатки еды смешались.       Он пытался вдохнуть ещё раз — но не смог.       В глазах темнело, уши звенели. Последнее, что он увидел — миска с жирным бульоном, расплескавшимся на полу. Последнее, что почувствовал — вкус.       А потом тишина. Его тело рухнуло в гору еды, как в могилу, которую он сам себе построил. На этот раз он просто отключился от обжорства и проснулся через пару часов от громкого стука в дверь. Ему показалось, что жена с сыном вернулись, и он на минуту забылся. Еле подняв свое грузное тело, он доковылял до двери, но за ней никого не было. Приоткрыв ее, он лишь услышал вдалеке разговоры недовольных соседей. С его квартиры несло вонью, он почти не выходил. Они грозились вызвать полицию или кого-то ещё. Ему было наплевать.       Он вернулся на кухню, там было его место. На столе стояла миска с остатками вчерашнего ужина: лапша, слипшаяся в твёрдый ком. Рядом куриные крылья, брошенные в пакете, где завелись мушки. Но его это не пугало. Напротив, запах вызывал слюну.       Он ел. Каждый кусок шёл наперекор телу: глотка не хватало, кишечник завивался в тугой узел, желудок скрипел и стонал, как ржавая дверь. Но он не мог остановиться.       Сначала это было просто переедание. Потом — ломка. Теперь — одержимость. Руки дрожали, рвали еду на части, пихали в рот, как в дыру в стене, которую нужно заткнуть.       Живот раздулся до огромных размеров, кожа натянулась, стала тонкой, как бумага, а кровеносные сосуды просвечивались, создавая мерзкий рисунок, сплетения, будто сотни щупалец. С каждым глотком изнутри доносился булькающий звук, словно там бурлило болото.       Рот был похож на мясорубку: губы разодраны, дёсны в язвах, зубы шатались и ломались, но всё равно перемалывали. Слюна шла струями, смешивалась с кровью и кусками мяса. На подбородке свисали тягучие нити жёлчи.       Он задыхался, кашлял, хрипел, но продолжал тянуться к миске. Еда падала на грудь, на ноги, прилипала, и он собирал её языком, как голодная собака. В глазах — мутная пелена, в ушах — пульсирующий гул.       И вдруг — хруст. Глухой, влажный. Кожа на животе треснула. Сначала тонкая струйка желтоватой жижи и полупереваренной массы. Потом шире. Брюхо расползлось, как перезревший плод.       Смрад ударил в нос — кисло-сладкий, мертвый. Вонючая каша из жира, крови, дерьма и непереваренных кусков вылилась ему на колени. И он… потянулся к ней. Он смеялся, как умалишённый.       Пальцы заскользили в горячем месиве. Он поднёс их к рту, втянул, захрипел, застонал. Ему уже не нужна была чужая еда — он нашёл свою.       Он ел себя, то, что вытекало наружу. Ел внутренности, вывалившиеся на пол, втягивал их, как макароны, запихивал обратно в рот. Кишки тянулись, скользили, лопались. Он срывал зубами ошмётки и жевал их с остервенением, как будто это было самое сладкое в мире.       И ел бы до бесконечности, если бы тело, набитое до отказа, не рухнуло лицом в собственное месиво. Но даже тогда, в последнем движении, губы всё ещё пытались жевать.