Эпилог или Тишина на Рождество

За окнами особняка Шпреевальд стал другим — не летним зеленым убежищем, а заколдованной черно-белой гравюрой. Изморозь, появлявшаяся по утрам на лапах сосен, чуть увядшем газоне и серебрившая природу последние дни, уступила место легкому, слабому снегу, укрывшему природу в самую волшебную ночь в году. Кружевное покрывало получилось таким легким и хрупким, что Рихард не сомневался — утром, если выглянет солнце, от зимнего наряда не останется и следа. Воздух был прохладным, приятным и до невозможности чистым. В сосновом лесу стояла абсолютная, звенящая тишина и только сойки время от времени устраивали драки за самые большие шишки. Парадная зала, ненавязчиво украшенная к Рождеству хвойными гирляндами с теплыми огоньками, теперь не казалась такой торжественной и пустой. Большая разлапистая пихта, занявшая почетное место между двух окон, была почти единственным источником света. Он, мягкий и приглушенный, растекался по помещению, скрывая привычную обстановку в полутенях и подчеркивая красоту деревянных панелей. Рихард расположился на диване около растопленного камина с акустической гитарой на коленях. Он играл не что-то определенное, а просто довольствовался случайными переборами, приходившими на ум. Иногда вычурными, иногда наивными и чистыми. Он ловил себя на том, что в душе скопилась мешанина противоречивых чувств. Там была грусть, острое, щемящее чувство, что он должен быть не здесь, что предает негласный долг — ведь должен сейчас находиться со своей семьей и разворачивать дурацкие подарки. А он тут — в глуши Шпреевальда. Рихард чувствовал вину за то, что ему… спокойно. За то, что эти тишина и покой были желаннее любого шумного веселья. Он шел к этому очень долго. И умиротворение этого вечера можно было назвать своеобразной наградой за нервотрепку предыдущих месяцев. Под гитарные переборы мысли легко ускользнули назад. Раммштайны не стали изменять своей традиции — встречаться перед Рождеством, чтобы, до того как разъехаться со своими семьями на зимние праздники, обменяться подарками и еще раз подтвердить планы на будущий год. Лофт Пауля, надежно укрытый от посторонних глаз на задворках Пренцлауэр-Берга, стал точкой их сбора, украшенной бесчисленными метрами сверкающих гирлянд. В воздухе витал дух Рождества — пахло глинтвейном и имбирным печеньем, а вокруг царил старый добрый хаос, который неизбежно сопровождал все их подобные встречи. Атмосфера была самой что ни на есть дружеской, и Рихард чувствовал себя своим, но, в то же время, чужим. Он наблюдал за друзьями, улыбался их шуткам, радовался глупым подарками, но внутри ощущал тревогу. Он был лицемером. Находился тут, среди своих братьев, с теми, с кем прошел через ад, но до сих пор скрывал от них правду последних недель, которая меняла не только его жизнь, но и их. Во время предыдущих встреч нет-нет, да проскакивали шуточки про Алисию, как про «затянувшееся приключение в высшем свете», а он позволял этим шуткам звучать. Как так вышло? Рихард перебирал в памяти недели, прошедшие с признания в музыкальной гостиной. Он жил с Алисией. По-настоящему. Это выражалось не в громких словах, а в тихих, бытовых ритуалах. В том, как они завтракали вдвоем, в их вечерних молчаливых прогулках по лесу, когда пальцы сплетались сами собой. В том, как он засыпал, чувствуя ее дыхание на своем плече, и это было единственным снотворным, которое было ему нужно. Он построил с ней дом. Не материальный — тот и так принадлежал ей — а эмоциональный. Дом, где он наконец-то понял, что такое покой. А своим друзьям, своей второй семье, он все еще представлялся в нем постояльцем. Это была трусость. А еще — несправедливость по отношению ко всем: к раммштайнам, к Алисии, к нему самому. — Ладно, с подарками разобрались, — голос Флаке вывел Рихарда из раздумий. — Теперь о серьезном. Тур. На пинание хуев у нас весь январь, но с февраля надо начинать плотную подготовку. Стартуем в апреле, — он наградил его пристальным взглядом. — Рих, тебе ничего не помешает? Все будет как всегда? Вопрос повис в воздухе. Флаке прищурился, словно пытаясь прочесть мысли друга, и Рихард понял — момент настал. Больше нельзя откладывать. — Насчет тура — не волнуйтесь. Я готов, — заговорил он, но в голосе послышались нотки волнения. Рихард обвел напряженным взглядом расположившихся в вечно неприбранной гостиной друзей и выпалил: — Вы все здесь моя семья. И я хочу, чтобы вы знали — то, что между мной и Алисией… это всерьез. Я теперь с ней. Он выдохнул. Сказал. Стена недоверия была разрушена. Время буквально застыло. Рихард чувствовал на себе взгляды друзей и, казалось, буквально каждой клеточкой тела ощущал, как они переваривали эту информацию. Внутри него все сжалось в комок. «Они подумают, что я сошел с ума. Что меня купили. Что я променял их на богатую жизнь», — молнией пронеслось в его голове. Первым среагировал Флаке — он снял очки и принялся тщательно их протирать. — То есть — теперь у вас все по-настоящему? — уточнил он. — Без соглашения? По взаимному согласию? — Да, — твердо ответил Рихард и поймал на себе пристальный взгляд Шнайдера, словно проверяющего — по доброй ли воле Рихард сейчас это говорит. — У каждого должен быть свой порт. Я рад, что ты нашел свой, — сказал тот и улыбнулся, обменявшись с ним взглядами. Шнайдер знал о чем он говорил. Рихард облегченно выдохнул — в глазах друга он прочел понимание и принятие. Наконец-то! — Главное, чтобы в этом порту была хорошая студия и стабильный интернет для решения рабочих вопросов, — улыбнулся Оливер, а Рихард понял, что он не просто одобряет, а осознал серьезность его признания. Все взгляды, как по команде, устремились на Тилля. Тот сидел, откинувшись на спинку дивана, и его выразительное лицо застыло неподвижной напряженной маской. Он смотрел куда-то в пол, а пальцы нервно сжимались и разжимались. Это ведь он был виновником всего, что случилось с его другом. — Она… — Тилль начал и замолчал, сглотнув. — Она дает тебе ощущение покоя? — наконец выдохнул он, поднимая на Рихарда тяжелый взгляд. Вопрос был не о счастье, а о покое. Тилль, лучше, чем кто-либо, понимал цену душевного равновесия. Вопрос был настолько простым и прямым, что Рихард на мгновение растерялся. — Да, — он буквально выдохнул это слово, и оно прозвучало как облегчение. — Алисия дает мне почву под ногами. Тилль медленно, почти ритуально, кивнул. Казалось, с его плеч свалилась тяжесть, которую он носил все эти месяцы. — Хорошо, — просто сказал он. — Тогда я не переживаю и рад за тебя. Пауль, молчавший все это время и лишь внимательно следивший за друзьями, одним глотком допил огромную кружку глинтвейна. Его лицо расплылось в самой нахальной, торжествующей ухмылке, которую только можно было представить. — А я-то думал, когда ты уже созреешь! — он подошел к Рихарду и с силой хлопнул по плечу. — Это же была любовь с первого евро! Жду приглашения на свадьбу! Это не сделка, это роман! Рихард посмотрел на него, и не мог сдержать улыбку. Ухмылка Пауля была заразительной. — Так что, свадьбу когда ждать? — продолжил в том же духе друг. — Только, умоляю, не в этом твоем проклятом лесу, а где-нибудь на теплом море! У меня кости от сырости сводит! Я хочу оказаться на «Шолле»! Смех, громкий и очищающий, резко наполнил гостиную. Рихард смотрел на них — на этих вечных мальчишек, своих братьев по оружию. Они не просто приняли его решение. Они благословили его. Каждый по-своему. В их смехе, в подначках и серьезных словах была одна общая мысль: «Мы рады, что ты обрел свое счастье». Рихард смеялся вместе с ними, чувствуя, как последние оковы вины и страха растворяются в этой простой, братской радости. Он больше не был лицемером. Он был просто человеком, нашедшим свой дом и смелость рассказать об этом самым важным людям в своей жизни. Рихард сам себе улыбнулся, отложил гитару, встал с дивана и подкинул в камин несколько поленьев. Пламя притихло на мгновение, а потом, почуяв сухую древесину, оживилось, весело заплясав по коре. Искорки завертелись в воздухе и вскоре улетели в дымоход. Он вернулся на диван и снова улыбнулся, глядя на огонь. На душе было спокойно. Вчера он сделал одно дело, а сегодня с утра решился на второе. Впрочем, тут все было ясно уже довольно давно, не хватало лишь разговора, расставляющего все по своим местам. В его пентхаусе не было привычной праздничной суеты. Помещения хоть и были украшены, но они словно замерли в некоем безлюдье. Рихард заехал туда на пару часов, чтобы поздравить Киру и Мерлина перед тем, как вернуться в Шпреевальд. Обратно. Домой. Мысль все еще была новой и оттого непривычной. Он ловил себя на том, что стал все реже появляться в Пренцлауэр-Берге, предпочитая проводить время в поместье. Рихард испытывал странные чувства. С одной стороны ему было непривычно смотреть на свой дом, ставший таким пустым, с другой, он понимал, что жизнь в Шпреевальде гораздо спокойнее. То чувство абсолютной защиты и отгороженности от внешнего мира, которое давал черный лес, пентхаус в центре Берлина дать не мог. В нем жизнь Рихарда была как на ладони и любой фанат-сталкер, снявший квартиру по соседству, мог узнать во сколько тот встал, а во сколько лег спать и когда куда-то поехал. Однако помимо обмена подарками у Рихарда была еще одна цель — разговор со старшими детьми. Он ведь уже признался своей второй семье, так почему до сих пор молчит и не говорит ничего детям? В глубине души жил страх осуждения и неприятия ими. Рихард боялся, что признание возведет невидимую стену между ними. Кира и Мерлин появились одновременно и тут же вопросительно посмотрели на отца. Рихард вдруг ощутил себя подростком, который понятия не имеет, как сообщить родителям, что теперь у него есть девушка. Кира окинула его внимательным взглядом и Рихард почувствовал знакомое напряжение. Старшая дочь всегда была его самым ярым защитником и самым строгим критиком. — Кира, Мерлин… — Рихард сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я хочу официально вам сказать. Не как отец, который отчитывается. А как… человек… Своим самым близким людям… Мои отношения с Алисией… это не интрижка. У нас все серьезно. Я останусь в Шпреевальде насовсем. А Максим — я предложу ей переезд и другую школу, если она захочет. Наступила гробовая тишина, которой так боялся Рихард. Мерлин замер, удивленно глядя на отца. Кира, не моргая, пристально смотрела на него. Рихард видел, как в ее глазах мелькают знакомые тени: недоверие и желание защитить его от него самого. — Остаешься? — наконец спросила она, и в ее голосе прозвучала не злость, а что-то более острое — страх. — Пап, ты в этом уверен? Ты действительно знаешь Алисию? Все эти истории в прессе… ее семья… Ты не боишься, что это… ну, знаешь… закончится больно? — Кира напряженно скрестила руки на груди. Рихард почти облегченно вздохнул: Кира заботилась о нем, боялась, что его используют и бросят, оставив с разбитым сердцем. Она видела, как он годами никого не подпускал к себе, меняя легкодоступных подружек едва ли не раз в год, и теперь этот страх за него оказался сильнее всех остальных эмоций. — Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? — продолжила Кира. — Ты вступаешь в мир, где все построено на деньгах, связях и условностях. Ты, который всегда плевал на все правила. Ты не боишься, что однажды проснешься и поймешь, что ты… просто дорогой аксессуар? Что ты продал свою свободу за комфорт? — Кира, — Рихард произнес ее имя мягко, стараясь поймать взгляд дочери. — Я знаю об Алисии вещи, до которых не докопалась пресса. И да, я боюсь. Но иногда единственный способ не бояться — это доверять. И… Я не продал свободу, — тихо, но твердо сказал он. — Я нашел ее. Свободу не от чего-то, а… для чего-то. Для тишины. Для музыки, которая рождается не из боли, а из… покоя. Сейчас Алисия не покупает меня. Она позволила мне быть собой. Он говорил тихо, но с такой непривычной для него открытостью, что Кира расслабилась: — Алисия, кажется, склеила осколки моего сердца, — продолжил Рихард, глядя на дочь. — Со мной нелегко. Ты это знаешь лучше всех. А она… она принимает это. Всех моих тараканов. И я принимаю ее. — Ты счастлив с ней? — выдохнула Кира, и в ее голосе слышались только надежда и старая, как мир, дочерняя тревога. — Да, — ответил Рихард, второй раз за два дня на прямой и такой важный вопрос от близкого человека. — Не так, как в кино. Не всегда. Иногда бывает чертовски трудно. Но я счастлив. С Алисией — я на своем месте. Кира медленно кивнула и улыбнулась. Напряжение спало с нее как занавес, а в глазах блеснули слезы. — Я рада, если это так, — прошептала она. — И… прости. Я просто… — ее голос дрогнул, — …я просто не хотела, чтобы тебе было больно. Не забывай про нас. Приезжай. И приводи ее. Это признание растрогало Рихарда сильнее всего. — Я знаю, малышка, — он ласково улыбнулся и обнял дочь. — Я знаю. И спасибо тебе за это. В этот момент Мерлин, до сих пор молча наблюдавший за разговором, кашлянул и прищурился. На его лице появилась хитрая, мальчишеская ухмылка. — Пап, вопрос на миллион, — сказал он, поднимая бровь и откидывая со лба непослушный локон. — У твоей Алисии, случайно, нет подружки? Такой же умной, богатой, но… гм… помоложе? Для меня, например. Сначала Рихард опешил, а затем громко рассмеялся. Этот неуместный, циничный и по-своему обезоруживающий вопрос был чистейшим выражением Мерлина. Так он снимал напряжение и показывал свое принятие. — Мерлин, ради всего святого! — застонала, Кира, освобождаясь из отцовских объятий и закатывая глаза, но тоже не сдержав улыбки. — Что? Деловой интерес! — развел руками Мерлин. — Если уж отец влип в высший свет, грешно не спросить о возможностях для семьи! — Спрошу при случае, — с ухмылкой пообещал Рихард. — Но не надейся. — Ну, раз мы со всем разобрались, то можно выпить за это? — Мерлин подмигнул Рихарду и достал из бара бутылку вина. Он наполнил три бокала и протянул по одному отцу и сестре. — За твое счастье, пап, — сказал Мерлин, поднимая свой бокал. Его взгляд был прямым и теплым. — И если честно… я рад, что ты теперь не один. Рихард кивнул и улыбнулся. — Спасибо, — поблагодарил он, чувствуя, как непрошеные слезы подступают к краешкам век. — За нашу семью! — он поднял свой бокал. — Идите к елке… Я там кое-что для вас положил. Дети ответили улыбками, почти такими же широкими и радостными, какими они были много лет назад, а Рихард ощутил, как оковы тревоги разжимаются вокруг сердца. Он понял, что дом — это не место. Это люди, которые принимают его таким, какой он есть. И у него, похоже, таких домов стало два. Рихард украдкой посмотрел на Алисию. Та, в дорогом, но простом кашемировом платье, сидела в кресле, поджав под себя ноги. Несмотря на книгу в руках, она не читала, а наблюдала за ним, и в ее позе проглядывала настороженность. И вдруг Рихард ощутил, что его чувство вины перед родными растворилось, уступив место осознанию, что он все сделал правильно — был в Шпреевальде. Не потому, что это было легко, а потому, что это было нужно. Ей. И ему. Они были двумя одинокими волками, случайно нашедшими друг друга и еще не верящими, что можно греться у одного огня. Рихард поморщился, когда рядом на столике завибрировал телефон. Но когда увидел имя звонившего, его лицо озарила улыбка — это был видеовызов от Максим. Экран заполнился ярким, солнечным светом и сияющим лицом дочери. За ней виднелась наряженная до невозможности елка. — Пап! С Рождеством! — крикнула она. — Смотри, какой у нас тут кипиш! А у вас там, наверное, темно и скучно. Рихард рассмеялся, повернув камеру, чтобы показать уютную гостиную и горящий камин: — Не так уж и скучно. А у тебя там жара, наверное. — Невероятная! — Максим перевела дух. — Мама и ее друг завалили меня подарками. Но… — она понизила голос, сделав таинственное лицо, — твой подарок самый крутой. Спасибо за билеты! Я в полном восторге! Рихард заговорщицки подмигнул дочери, мысленно настраиваясь, что на днях Марго обязательно позвонит ему и попытается устроить разборки на тему воспитания дочери и решения вопросов с ее успеваемостью. Поболтав с Максим еще минут пять, Рихард завершил вызов и, поймав на себе спокойный взгляд Алисии, почувствовал странную внутреннюю гармонию и полноту. Максим была счастлива в Америке, Кира и Мерлин встречали Рождество со своими половинками, а он был счастлив здесь. От этого их тесный семейный мирок не рухнул, а поделился на гармонично сосуществующие миры, каждый из которых был наполнен своими уникальными красками и красотой. А мать, брат и сестра… Один раз можно было отойти от неписанных правил. — Знаешь, о чем я думаю? — тихо спросил Рихард. Алисия насторожилась, словно боялась, что разговор может зайти в какие-нибудь мутные воды. — О чем? — О том, что это мое первое Рождество не с семьей, не в суматохе… Когда-то давно я встречал его в одиночестве, но это было в другой жизни, когда я был беглецом из ГДР… Я впервые не чувствую себя клоуном на этом празднике. Я никому ничего не должен и ничем не обязан. Здесь… я могу просто молчать. И это не будет неловко. Это Рождество… Первое… по-настоящему тихое. И свое, — признался Рихард. Она улыбнулась, но в ее глазах мелькнула тревога и настороженность. — И как тебе тишина? — Пугает, — признался он. — Но… мне нравится. Она кажется настоящей, — с улыбкой продолжил Рихард, после чего кивнул сам себе и, отложив в сторону гитару, встал с дивана. Он подошел к елке и достал из-под нее маленькую, изящную коробочку, обтянутую темно-синим бархатом. — Это тебе, — он протянул ее Алисии. — Заказал у одного мастера в Майсене. Она взяла коробочку с осторожностью и любопытством. Внутри, на черном шелке, лежала массивная серебряная подвеска на кожаном шнурке — шишка с раскрытыми чешуйками на одной из которых была выгравирована дата их соглашения и рядом с ней значок бесконечности. Работа была ювелирной, дышащей силой и хрупкостью одновременно. — Чтобы помнила, — Рихард с теплотой посмотрел на Алисию. — Откуда мы начали. И… что у нас впереди. Алисия завороженно смотрела на подвеску, водя подушечкой пальца по холодному металлу, и ее руки заметно дрожали. Потом она подняла взгляд на Рихарда и он увидел в ее глазах слезы. — Вот так, — Рихард взял украшение и надел его на Алисию. — Очень красиво, — он задержал пальцы на ее волосах, собранных в пышный хвост. — Спасибо. — Это… нечто гораздо большее, чем просто подарок, — прошептала она. — Я… я тоже кое-что тебе приготовила. Алисия вытащила из ящика столика у окна плотный конверт и протянула ему. Рихард на мгновение замер, не зная, чего ожидать, но потом взял его и раскрыл. Внутри оказался лист плотной бумаги с водяными знаками. Дарственная на «Шолле». В графе «владелец» стояло его имя. — Я не могу принять это, — тут же, почти резко, сказал пораженный Рихард. — Можешь, — мягко возразила Алисия и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучала знакомая, стальная воля. — Это не подарок. Это твой фундамент и защита. «Шолле» прекрасный актив. И она принадлежит только тебе. Твое имя на ее корме. Так будет правильно. Рихард смотрел то на дарственную, то на Алисию и понимал, что это был самый дорогой и самый страшный подарок в его жизни. Она не просто дарила яхту. Она гарантировала его будущее, давала финансовую защиту на всю жизнь - несколько сотен миллионов евро. Своим подарком Алисия говорила, что он волен уйти в любой момент, но при этом… Она, получается, верила, что он будет с ней? — Нет, Алисия… Я не могу принять это подарок. Это… Это слишком. Прости… — Рихард вздохнул, пытаясь подобрать подходящие слова и мысленно прося небеса, чтобы Алисия все приняла спокойно. — Я не могу сделать «Шолле» своей. Если я подпишу это, — он сделал паузу, подбирая слова, — это будет похоже на раздел. На компенсацию. Как будто мы подводим черту. А я… я не хочу подводить черту. Я хочу, чтобы наша история продолжалась. Он видел, как эмоции на лице Алисии сменяют друг друга: растерянность, облегчение, понимание. Она кивнула. — Подожди меня, я сейчас вернусь, — сказала она и направилась к лестнице. Рихард кивнул и проводил ее настороженным взглядом. Алисия ушла на третий этаж. Что она собралась там делать? Нет, он не мог обидеть ее своим отказом. Ее взгляд был бы другим. Алисия вернулась через минут пять. — Тогда, возможно, это, станет твоим подарком, — ее голос был тихим, но твердым. Она раскрыла перед ним ладонь и Рихард увидел ключ. Длинный, тяжелый с витиеватым узором из темного, почти черного металла. — Он от покоев на третьем этаже. Тех, что в соседнем крыле. Они пустуют с тех пор, как умер отец и я перебралась в его комнаты. Ты должно быть, видел их. Сейчас их не запирают… Так что ключ это больше символ… Но вообще, по задумке… у аристократов… — она запнулась, ища слова. — …не принято… В этом доме… по традиции… — Алисия умолкла на секунду и Рихард увидел страх в ее глазах. — Их занимает супруг. Рихард тяжело сглотнул, понимая, сколько мужества ей требовалось, чтобы произнести это слово. «Супруг». Не «любовник». Не «партнер по сделке». Супруг. Это было предложение статуса. Равного. Партнера. Хозяина дома, а не гостя. Это был шаг, который стирал последние следы их первоначальных ролей. Он смотрел на ключ. Тот был тяжелым и холодным. Принять его означало — принять не просто новые апартаменты. Это означало ответственность. Принять ее мир, ее традиции, ее одиночество и ее наследие. Это был шаг, который делал его не гостем, а частью поместья. Навсегда. Рихард медленно взял ключ. И, когда посмотрел Алисии в глаза, увидел в них не требование, а надежду. И робкую, почти незаметную уязвимость. Она не тянула его за собой. Она открывала дверь и ждала, решится ли он переступить порог. — Я уже не помню толком — там есть бархатные портьеры? — спросил он, постаравшись вложить в голос немного улыбки и озорства. — Ужасного красного оттенка, — живо отозвалась Алисия и в ее взгляде наконец-то блеснула настоящая, беззаботная радость. — Ты можешь там все поменять, как хочешь. Рихард довольно кивнул. В этот момент все его сомнения развеялись. Он сжал ключ в кулаке и сделал шаг к Алисии, но не поцеловал ее. Он просто прикоснулся тыльной стороной ладони к ее щеке. Это был жест не страсти, а бесконечной нежности и обещания. — Часть своих гитар из студии я подниму туда. В ответ Алисия улыбнулась. Рихард почувствовал, как холод металла в его ладони быстро сменился теплом тела. Он принял не просто подарок, а предложение занять то место в ее жизни и в этом доме, которое предназначалось для самого главного человека. Рихард протянул свободную руку, и она вложила в нее свою. Без слов они подошли к окну. Алисия прижалась к его плечу. Они стояли так, глядя, как в свете прожекторов кружились редкие невесомые снежинки, которыми зима принялась ткать кружевное покрывало на Шпреевальде. Никто из них не знал, что ждет их в будущем. Где-то в глубине души Рихард засомневался в правильности своего выбора в эту ночь. Там, за этим лесом, была его семья, его дети. Но… он имел право на свою жизнь, право на тихое, личное счастье. Даже если оно выглядит как снег и тишина вдали от всех. И вдруг Рихард понял, что его рождественским подарком стала не яхта и не комната. Это была эта минута. Эта тишина. Чувство, что он наконец-то нашел не убежище от мира, а место, где его шумная, беспокойная душа могла, наконец, умолкнуть и просто быть.