После

Где-то далеко, очень далеко 

Идут грибные дожди, 

Прямо у реки в маленьком саду 

Созрели вишни, наклонясь до земли. 

Где-то далеко в памяти моей 

Сейчас, как в детстве, тепло, 

Хоть память укрыта 

Такими большими снегами.

      Линия между жизнью и смертью очень тонкая, зыбкая. Напоминает старый мост над огромной пропастью: доски прогнили, веревки по бокам от тебя такие тонкие, а ветер раскачивает конструкцию беспощадно — руки, ноги так и норовят соскользнуть. Считанные секунды, малейшее неверное движение отделяют тебя от смерти, но ты продолжаешь идти, пока можешь. Все твои инстинкты и разум сосредоточены на каждом новом шаге. Эмоции и чувства притуплены — разум должен оставаться холодным. Ты идешь вперед, как можешь, и совсем не думаешь, что будет потом. Главная и единственная цель — идти. Когда находишься в эпицентре катастрофы, все точно так же.       Меня выписывают на следующий день — очень быстро, но веских поводов занимать больничную койку нет, мест не хватает, да и я рада выбраться из этих стен. Хватит с меня больниц. Медсестра бесцветным голосом рекомендует обратиться в больницу, если что-то будет беспокоить, и чуть мягче советует найти психолога по ПТСР. Постравматический синдром. Я едва знаю, что это такое, но кажется, теперь это про меня. В Мемориальной больнице самым страшным было осознание собственной беспомощности перед силой, которая в разы превосходит тебя — прямо как у Герберта Уэлса — а теперь нужно осознать, что все закончилось и жизнь возвращается в привычное русло. Но что такое «привычное русло?». Так как раньше уже не будет. Вряд ли мы сможем снова танцевать босыми ногами на горячем песке.        Майкл и отец ждут меня у отсека, который занимала ещё недавно. Напряжение между ними так очевидно, кажется, что воздух сейчас заискрит.       — Едем домой, дочка? — Отец ведь приглашал пожить у него. Идея казалась хорошей, но… Не могу понять причину своих чувств, но радости нет, только замешательство. — Джейни? — Мои колебания слишком заметны. Мой взгляд стремится к Майклу. Холл непоколебим, только следы усталости на мужественном лице. Отец тоже замечает это. — Милая, ты едва знаешь этого человека…       Но тебя я знаю ещё меньше, папа. Из общего у нас только кровь.        — Джейн сама решит, как ей поступить. — Тон Майкла выверен с удивительной точностью. Ни намека на грубость, он вежлив, но проводит между мной и отцом... нет, не стену — защитный барьер. Так делала мама, пока ее не стало. — Ей сейчас нужен отдых.        — Ладно. Но позвольте хотя бы подвести вас, с такси сейчас сложности. — Отец сдается, но я не могу его винить — Майкл расставил акценты и спорить с ним не стоит. Я сама не стала бы, но у меня такого желания не возникает. Забота Майкла обволакивает как кокон, уютный и надежный, выбираться из него совсем не хочется.        У больницы много машин, скорые то и дело отъезжают или паркуются — о «Катрине» напоминает только это. Батон-Руж выглядит куда лучше Нового Орлеана, и жизнь здесь продолжается. Люди спешат по своим делам, торопливо допивая кофе в бумажных стаканах, дети играют в классики на дорожке у парка. Майкл называет отцу адрес, мы едем мимо прохожих, и меня не покидает странное ощущение. Как они могут быть такими беззаботными после случившегося? Укора в мыслях больше, чем готова позволить логика — люди в Батон-Руж не виноваты в том, что случилось с нами, — но ничего не могу поделать с этим.        Отец останавливается у невысокого здания, прощается, плохо скрывая сожаление, но понимает — мне нужно время. Слишком много всего произошло, смерть мамы, а теперь и ураган. «Всё будет хорошо», — отец говорит со мной одними глазами перед тем, как скрыться в машине, и на мгновение лед в сердце тает.       — Что это за место? — Квартира на последнем этаже маленькая и лаконичная, в современном стиле. Черная мебель, темные ткани, натуральное дерево — сдержанно и со вкусом, Майклу очень подходит.       — Это арендная квартира. Кроме пациентов в Новом Орлеане, у меня был контракт с местной больницей. Мне нужно вернуться туда, разобраться с делами. Нагрузка возросла, плановые операции сдвигаются… сама понимаешь. — Майкл говорит со мной, параллельно заваривая кофе и вскоре терпкий аромат наполняет кухню, а спокойствие Холла передается и мне. — Закажи все, что нужно. — Маленький пластик с тихим звуком ложится на стол. Я понятия не имею, что нужно, даже не думала об этом… Майкл продумывает ходы наперед. — Или, если хочешь, я куплю что-то после смены.       — Майкл? — Что я действительно хочу, так это задать вопрос. Но не знаю, как это сделать. — Мы здесь надолго?       Мы будем жить здесь вместе? Это временно? Или мы теперь?.. В отеле все было мимолетной интрижкой. Так кто мы друг другу?       — Столько, сколько потребуется. — Это то, что я хотела услышать, или нет? В голове каша, уже ничего не понимаю. — Джейни? — От его проницательного взора моему смятению не укрыться. Майкл оставляет свой кофе и приближается, чтобы взять мои руки в свои. Маленький, но теплый жест — так он дает понять, что рядом. — Не хочу оставлять тебя одну, но надо. Вернусь до ночи.        — Что будем делать потом?       — Жить. — Теплые губы мимолетно касаются моего виска, пальцы спешат пройтись по прядям. Так Майкл прощается, прежде чем уйти. Столько заботы и скрытой тревоги — я ведь вижу. Он обращается со мной так, словно я его пациентка.       Мы делаем вид, что живем. Или только я так делаю? Майкл проводит много времени в больнице, меня навещают отец и Жанна, иногда по-очереди, иногда вместе. Кажется, они сблизились в тот день, когда отец забрал Жанну из «Колыбели». Когда Майкл дома, мы готовим вместе, говорим о пустяках. Засыпаем в обнимку в те ночи, когда у него нет смен. Иногда даже сплю без кошмаров. Но ничего больше. Когда я дома одна, мысли снова возвращаются к книге, но за ними нет ни сюжета, ни идеи. Желание начать писать то гаснет, то возрождается, этакие качели. Майкл покупает ноутбук, и однажды я даже открываю его, создаю новый документ.       «Я Джейн Доусон и мою жизнь навсегда изменила «Катрина».       Порыва хватает только на одну строчку. Больше к ноутбуку не прикасаюсь, но сидеть дома без дела становится невыносимо, и тогда нахожу волонтерскую группу — они занимаются тем, что обеспечивают всем необходимым пострадавших от урагана и лишившихся своих вещей.       Создается ощущение, что жизнь и правда возвращается в привычное русло. Главное, не смотреть новости — в репортажах освещение ущерба после «Катрины» сменяется оценками действий врачей Мемориальной больницы. Журналисты устраивают охоту на тех, кто находится в больнице в те дни, все хотят сенсаций и отыскивают людей, готовых говорить. Сорок пять трупов в Мемориальной больнице — теперь все говорят о них. Но только не я, и не Майкл. Эта тема для нас как-будто под невидимым запретом.        Не только журналисты начали поиски правды. Однажды, заглянув к Майклу в больницу, застаю у него двух гостей — из офиса генерального прокурора. Вирджиния Райдер и Артур Шейфер — так они представляются. Майкл в ярости. На лице застыло непроницаемое выражение, но плечи напряжены, пальцы сжимают карандаш так сильно, что он вот-вот сломается. Этого мне хватает, чтобы оставить вежливость за пределами кабинета и вторгнуться в беседу без приглашения.        — Вы должно быть мисс Доусон? — припоминает молодая женщина — Райдер. — Расскажите, что помните о днях в Мемориал?       — Что я помню? — В глазах Майкла ярость сменяется тревогой. Смотрит так, будто я хрустальная ваза, которая вот-вот упадет на пол и разобьется. Но я вовсе не из хрусталя. — Помню запах, который стоял в коридорах: фекалии, смрад, выхлопы вертолетов. Никуда от него было не деться. Все пропахло, одежда, волосы, кожа… Ещё помню, как болели руки, когда мы носили пациентов на вертолетную площадку. Этого достаточно? — Райдер вызывает волну неприязни своим уверенно-обвиняющим видом, как будто она знает все, лучше нас.        Но тебя ведь там не было… Ты не знаешь, каково это.        — Вы обвиняете врачей Мемориал, но почему только нас? Почему никто не предъявляет обвинения полицейскому управлению и береговой охране? Головному офису в Теннет? Людям, отвечавшим за дамбы? Меру города и губернатору Луизианы? Почему никто не спрашивает с них? Где были все эти люди в течение пяти дней, пока кучка врачей боролась за жизни пациентов в адских условиях? — Карандаш в руке Майкла с треском ломается, голос звучит низко, полный ледяной ярости. Не помню, чтобы видела его таким. — Кто-то из береговой охраны велел нам делить пациентов на категории. Может быть, вы спросите с него за это? Или приказ провести эвакуацию за пять часов, когда у нас по получасу уходило только, чтобы доставить наверх одного пациента?        — Эвтанайзия запрещена в Штатах, мистер Холл, — Райдер парирует уже не так уверенно, но все же спокойно. — Не нужно ее оправдывать.       — Это вы говорите про эвтаназию, не я. Я не знаю, что происходило в Мемориал после того, как эвакуировался. Но ответьте мне. Персонал не успел бы вытащить из больницы всех пациентов, в пять часов уходила последняя лодка. Что было бы потом? Кто-то защитил бы больницу от мародеров? Где вы были в те дни, мисс Райдер? Дайте угадаю, не в Новом Орлеане.        Райдер ответить нечего. Ее напарник тоже молчит некоторое время, а потом вежливо прощается с нами, извиняясь за беспокойство. Шейфер держится не так, как Райдер, что-то в нем иное. Объяснить не могу, но чувствую.        — Как ты держишься? — Вопрос так часто вертится в мыслях, но теперь вырывается наружу. Хочется обнять его, почувствовать каждой клеточкой кожи его тепло, но мы все ещё на его рабочем месте. Обогнув стол и теперь возвышаясь над ним, позволяю себе только маленький жест, накрыв его пальцы своими.        — Благодаря тебе. — Ответ такой простой, что кажется нереальным. — В его серых глазах столько тепла, что становится жарко. Так долго не могла согреться, а теперь мне жарко. — Помнишь наш разговор в вечер перед отъездом? — Конечно помню. Я ничего не сделала тогда, но Майкл считает иначе. — Я влюбился в тебя, Джейн. Пять дней в Мемориал были адом, но стоило увидеть твои глаза, полные надежды, и силы возвращались. А когда надежда сменялась отчаянием, мне становилось страшно, и это ещё больше заставляло бороться.        За нас двоих. Он делал это за нас двоих.        Майкл поднимается на ноги, развеивая иллюзию того, что я возвышаюсь над ним. Теперь приходится запрокидывать голову, чтобы видеть его лицо. Такой высокий и крепкий, как скала. Я чувствую себя дома рядом с ним.        — Ты мне тоже нравишься. — Губы складываются в улыбке под его обжигающим взглядом.        — Нравлюсь, только и всего? — Майкл ухмыляется, в серых глазах вспыхивают бесята.       — Конечно нет.        Поцелуй такой откровенный, напористый. Я снова чувствую, как между нами вспыхивает пламя. Кровь пульсирует в венах, возвращая меня к жизни из оцепенения — как будто из долгого сна. С каждым прикосновением, каждой секундой просыпается что-то настоящее, глубоко запрятанное внутри. Это не просто поцелуй — это взрыв эмоций, буря чувств, возвращение к самой себе. Я снова ощущаю себя не просто оболочкой, а живой, дышащей, чувствующей женщиной.       Время для нас останавливается, но вскоре приходится вернуть ему привычный ход. Майкл хочет меня, и осознание его эмоций откликается в каждой клеточке кожи. Но он с неохотой отступает. Как бы мне не хотелось остаться, но Майкла ждет работа, а это значит, что мы увидимся вечером — ждать невыносимо долго.        — Мисс Джейни! — незнакомый голос окликает в холле больницы. Обернувшись по сторонам, замечаю Шейфера и Райдар — говорят с кем-то из пациентов — и журналисты тоже здесь, вынюхивают очередную историю. Но зовет меня совершенно другой человек. Пожилой мужчина спешит ко мне и делает это гораздо увереннее, чем в нашу прошлую встречу. Тогда, в Мемориал, их лица едва различались, сливались в бледные пятна, но сейчас я сразу его узнаю, даже имя вспоминаю — Ричард. У него была сломана нога и половину пути по лестнице наверх к вертолету Ричард уговаривал меня не мучиться, оставить его.        — Ричард, рада видеть, как вы идете.       — Спасибо, Джейн, это все благодаря вам. — Черт, я готова заплакать. Мои записи потерялись в Мемориал, так и ее смогла узнать ни про кого из тех, чьи имена знала. Эта встреча — в самое сердце. Ричард рассыпается в словах благодарностях, и глаза предательски щиплет. — Джейн, бегите, я прикрою. — Журналисты заметили нас и смешат навстречу, но мой галантный рыцарь берет огонь на себя, позволяя сбежать раньше, чем нас настигнут. Арендованная Майклом машина ждет на парковке, а впереди ещё одна встреча.       Мы с Ли не раз говорили по телефону за последние месяцы, но встречаемся впервые, после того, как попрощались в «Колыбели волн» напуганные новостями об урагане. Ли делится новостями, передает привет от Ника — они планируют вернуться домой, как только уладят все формальности. Но Ли знает, прекрасно понимает, о чем я думаю.        — Тебя не достают журналисты?       — Нет, ни меня, ни Майкла, слава Богу.        — Я помню, каково это — их преследования. Не могла выйти из дома, чтобы не попасть в камеру. Вопросы как пули летели, они не церемонились. Спрашивали, почему мы приняли решение лететь в горы, если садиться в городе было проще. — Историю Ли я хорошо помню, и сложное решение, которое помогло снизить количество жертв. — Полеты на самолете — обычно дело, пока не случается внештатная ситуация. Тогда от нас ждут чуда, как от богов. От врачей тем более ждут чуда. Но все мы — просто люди. Я могу только догадываться, что вы пережили в те дни, но знаю, что это тяжело. Я тебя понимаю, Джейни, мне долго снились кошмары. Обвинения врачам Мемориал — это совершенно несправедливо.        Весна в Батон-Руж приносит ещё больше ласкового солнца и аромат цветов — бутоны распускаются и картинка вокруг играет новыми красками. После зимы всегда наступает весна, после ночи рассвет, и радуга после дождя — это аксиома. Некоторые процессы необратимы, что не происходило бы в мире. Противиться им невозможно. Жизнь не стоит на месте, и мне больше не снятся кошмары. Журналисты узнают все больше имен тех, кто был в Мемориал и мы вынуждены сменить квартиру, но эта новость даже не огорчает. Хочется жить, дышать, наслаждаться солнцем. Засыпать рядом с Майклом и просыпаться по утрам от его поцелуев. С весной наступает время возрождения и новых начал, весной все возможно.        — У меня есть для тебя кое-что. — Наше обычное утро с ароматом кофе и тостов, но Майкл собран и серьезен. Перед ним файл с несколькими распечатанными страницами, подталкивает ко мне — узнаю собственный почерк. — Это нашли во время обысков в больнице. Оригиналы у них, но удалось получить копии. — Интересно, как он смог это сделать? — Если тебе тяжело, если не хочется это видеть… — Майкл тянет руку обратно к файлу, но моя опережает его. Прижимаю находку к себе, как драгоценность. Ему не стоит переживать. Все, что написано на этих страницах — это не о трагедии, это о надежде.       «Залив надежды», — так я хотела назвать книгу когда-то. Первая строка уже много месяцев ждет своего часа и вот он наступил. Я готова. Теперь я знаю, о чем хочу рассказать людям — человеческих возможностях и силе духа. О том, как ураган «Катрина» заставил нас сплотиться и находить в себе силы, снова и снова. Какой будет реакция общественности, могу только догадываться, тема ещё острая, не отболело. Но страха нет, только уверенность в своих словах.       Семнадцатого июля две тысячи шестого года — почти через год после встречи в «Колыбели» и после «Катрины» — мы с Майклом впервые возвращаемся в Новый Орлеан. Когда садимся в машину и покидаем Батон-Руж, Майкл таинственно молчит, не говорит, куда же мы едем, но тайна существует недолго — вскоре я узнаю направление, а потом и пейзаж вокруг меняется. Окраина Нового Орлеана встречает разрухой — это квартал бедняков, они никому не нужны. Книга ещё не закончена и я понимаю, что должна написать и об этом — о том, как спустя почти год вернулась в город.        Но для чего мы сюда едем?       — Не смотри в окно, смотри на меня, — Майкл пытается защитить даже сейчас. Его слова вызывают прилив нежности и любви к этому мужчине, но я не следую его совету. Смотреть — это то, что мне нужно. Мы это пережили, прошлое должно оставаться прошлым. — Мы едем к твоему отцу, он пригласил.        Тихий вздох срывается с губ, зарождая противоречивые ощущения. Встреч с отцом было мало, общение в основном сводилось к телефонным разговорам. Но может настало время и для этой главы моей истории? Майкл думает так, а я — я верю ему.       — А может… — Мысль, пронзившая сознание, такая острая, что на мгновение сбивается дыхание. — Может, заедем ещё кое куда?       — Ты уверена? — Название не звучит, но Майкл не просто понимает, он чувствует кожей.        — Да, если ты… — Он только кивает, поворачивая к центру и вскоре мы уже стоим перед огромным зданием. Раньше здесь спасали жизни, а теперь больница заброшена, нет ни ограждающей ленты, ни охраны. Должно быть, Теннет списали Мемориал со счетов, подсчитав суммы за восстановление. Помню, словно это было вчера: как мы по воде бежали к холл, как много людей сидели на скамейках и на полу, не паникуя, тихо переговариваясь. Мы идем метр за метром и кажется, что сейчас кто-то из коллег выглянет из-за угла или уставший пациент попросит воды, зазвучит «код синий», но ничего не происходит. Мы совершенно одни, а вокруг затхлость и мертвая тишина.        Подняться на второй этаж и пройти по коридору — впереди будет переход, тот самый, что едва не рухнул, но все же выстоял. А если пройти по главной лестнице — оттуда выход на вертолетную площадку, наш мучительный путь к спасению множества жизней.        — Что ты чувствуешь? — Майкл непоколебимый и непроницаемый, но я вижу, как холодеют его глаза, покрываются коркой инея. Он боролся за меня здесь, в Мемориал, и после — защищая от кошмаров, но он тоже проходил все это.        — Я часто задаюсь вопросом, могли ли мы сделать что-то иначе? Что сделать не так? Но это как искать Атлантиду. Ответов мы уже не узнаем. Но я знаю, на чем хочу сосредоточиться. — Его пальцы переплетаются с моими, чтобы привлечь к себе и я погружаюсь в привычное тепло, склонив голову к его груди.        Так, стоя в обнимку среди разрухи и забвения, мы прощаемся с Мемориал.        Отец ждет нас, готовится — в гостиной накрыт обед — вино и мясо. Кажется, он сам готовил. Не помню, готовил ли он раньше — ответа на этот вопрос в моей голове нет. Отца совсем не знаю, он больше чужой, чем родной, поэтому нервничаю не меньше, чем он — мы оба хотим пройти этот рубеж, но не знаем, как. Только Майкл привычно спокоен.       — Мистер Холл. Хочу спросить, каковы ваши намерения в отношении моей дочери? — Майкл иронично изгибает бровь. «Серьезно? Вы спрашиваете об этом?» — отчетливо читаю на его лице. Моя собственная рука замирает с вилкой, так и не коснувшись мяса. — Я шучу, не пугайтесь так. — Отец выдавливает улыбку, раздосадованный оплошностью, но Майкл вдруг издает искренний смешок и я вторю ему против воли.       «Все нормально, пап».       «Мясо божественное, мистер Доусон, последний раз я ел нечто подобное аж год назад — у Жанны».       Новость об аресте Анны Поу застает нас за шарлоткой, которую отец тоже приготовил сам. Шарлотка божественна, но по всем каналам показывают кадры задержания, и еда теряет свой вкус. Майкл хмурится, а я не знаю, как реагировать.       Врачи Мемориал в открытую говорят о том, что происходило на седьмом этаже больницы в последний час эвакуации. Обвинение называет эти действия убийством, и все это порождает страх внутри меня, но в памяти и другое — уставшее лицо доктора Поу и нежелание сдаваться.        — У нее хороший адвокат. — Отец тоже следит на новостями, оказывается. — И весь город за нее. Не думаю, что окружной прокурор согласится с обвинениями. — Отец уносит со стола на кухню пустые тарелки и Майкл жестом подсказывает пойти за ним. Я думала весь вечер об этом, но вдруг теряюсь.        «Все будет хорошо», — говорит мой доктор одними губами, и как всегда, я верю ему.        — Пап? — Отец складывает тарелки в раковину просто чтобы занять руки.        — Звать тебя пожить со мной, кажется, больше не актуально. — Его губ касается мимолетная улыбка, но в глазах тревога. — И прошлое исправить не могу, но я хочу узнать тебя ближе. Хочу, чтобы мы стали семьей… Я, ты, твой доктор… Доктор нам в семье не помешает. — Отец шутит, но остатки веселости быстро угасают, и голос теряет краски. — Если ещё не поздно. — Руки отца дрожат, и тарелка выскальзывает, со стуком упав к остальным. Что-то внутри меня ломается. Впервые вижу перед собой не незнакомца, а уставшего от душевных мук человека, и мне становится его жаль.       — Ещё не поздно. — Я не помню, как отец обнимал меня в детстве, и не чувствую ничего, кроме обычного человеческого тепла, когда его руки смыкаются в кольцо на моей спине, но что-то все же изменилось. Не знаю, как сложатся наши отношения дальше, но дать ему шанс — на это я готова.       Дом отца не конечная точка в нашем маршруте. Майкл полон загадок, и мне интересно увидеть дорогу, но усталость оказывается сильнее. Дремота окутывает почти сразу, как мы отъезжаем от отцовского дома и отпускает, лишь когда Майкл глушит мотор.       Невероятно!        Смотрю через стекло, но этого мало, чтобы убедиться — выскакиваю из машины. Дом изменился. Отделка новая, все окна на втором этаже теперь большие — как Жанна и хотела — но это все та же «Колыбель волн». Новая версия, как и все мы. Год не прошел, чуть меньше, но это не важно. Мы так близко были к «Колыбели», но не решались приблизиться, а теперь — вот она перед нами.       — Идем, — Майкл берет меня за руку и ведет от дома вниз по пляжу. Чуть поодаль виднеется костер, а рядом несколько силуэтов. Узнаю непослушные кудри Жанны и военную выправку Томаса. Рядом с Ли худощавый парень. Неужели, это Ник так вырос?!       Боже, я сейчас их всех увижу!       Не за чашечкой кофе и Батон-Руж или не на прогулке в парке, а как тогда — как год назад. Может быть, мы даже снова будем танцевать. Обувь мешает, и под усмешку Майкла, бросаю ее прямо там, где шла. Теплый песок приятно щекочет босые ноги. Шум волн ласкает слух. Здесь даже воздух другой — сердце бешено колотится, но я дышу полной грудью.       Вот он, мой Залив Надежды — место, которое учит, что впереди всегда свет. Место, которое изменило нас всех навсегда.        Майкл улыбается открыто и беззаботно, отбросив привычную сдержанность. Смех наших друзей звучит все ближе. На душе спокойно-спокойно.