День пятый

Как руки что-то в панике ловили, Как легкие рвало От едкой пыли… Всё стратегически остановили. Весь мир следил за тем, как нас Убили.

 

1 сентября 2005 года.

      Сегодня я знаю о том, о чем еще несколько дней назад и представить не могла даже в самом страшном кошмаре. Больница Мемориал становится нашей гробницей, нашей общей могилой – для врачей, пациентов и всех, кто пришел сюда в поисках спасения от урагана. И для меня тоже.         «Мы все умрем».         Слабый, едва различимый шелест, что исходит от соседней койки – первое, что различает слух, когда открываю глаза. Кажется, я спала через чур долго, организм отвык от такого, но сон был крепким, ничего не снилось. На койке рядом с моей рукой что-то лежит, пальцы нащупывают холодный пластик – бутылку воды – а рядом яблоко. Майкл позаботился. А может и Диана или доктор Поу – это могли быть и они. А может и вовсе кто-то из персонала мимо проходил. Мы все здесь цепляемся друг за друга, как можем, словно сплетенные нитями в водовороте кошмара.         Проснувшись ночью в темноте, я не могла даже подняться, но сейчас чувствую себя лучше. Грызу яблоко, запивая теплой водой, спуская ноги на пол. Где мои кеды, давно уже не знаю. Рядом с колесиком у железной ножки кушетки стоят незнакомые «Кроксы» — почти подходят и хорошо. Сегодня тише, чем было вчера — пациенты совсем без сил, только иногда звучат едва различимые голоса. Окна в помещении разбиты, но толку ноль — на улице духота, высокая влажность.          В коридоре без окон совсем темно, врачи проходят мимо с фонариками, как призраки. Кто-то разговаривает, в основном задают вопросы, на которые нет ответов. Кто-то молча спешит пройти мимо. Среди врачей царит напряжение. Решение о приостановке эвакуации на ночь больше не кажется правильным, потому что ни лодок, ни вертолетов все еще нет. Мертвых тел становится все больше, их уносят в церковь.         Увидеть бы Майкла. Мне не нужно много — заглянуть в его глаза и убедиться, что в них всё ещё есть для меня тепло, но искать его в больничных лабиринтах — не рациональная трата сил и времени. Майкл сам меня найдет, когда сможет.          Я сама как призрак — отголосок былой жизни — когда прохожу вереницы кушеток. На одной из них темнокожий мужчина, один из двух пациентов с ожирением. Это его эвакуацию обсуждали вчера, и на его руке черный браслет. Как будто метка смерти. Майкл ненавидит эти браслеты, но вчера он вместе с командой делал то, что должен был, надевая их на запястья пациентов. Пытаюсь припомнить имя мужчины, но в голове пусто. А он совсем не дышит.          Это очень нехорошо.          Подойдя ближе, тоже забываю дышать, мне страшно. Знаю, что в таких ситуациях используют зеркало, чтобы увидеть следы дыхания, но у меня нет при себе ничего подобного. Протягиваю руку, не зная, смогу ли что-то почувствовать, но в этот момент мужчина распахивает глаза.          — Эй, док, я еще жив, — глядя на мою поспешно исчезнувшую руку, мужчина ещё шутит. Буквально заставляю губы изогнуться в ответной улыбке, хотя мне совсем не смешно.          — Скоро вас эвакуируют.         — Не нужно. Я буду последним. Я был медбратом в Мемориал, хорошо знаю правила — и что означает этот браслет. Из-за веса вытащить меня будет сложно. На седьмом ещё один такой же чувак. Нас заберут последними. Если вообще не бросят.         — Не бросят. Никого здесь не бросят. — В последние дни я сомневаюсь во всем, но не в этом. Врачи то и дело говорят пациентам: вас всех вывезут, нужно только подождать, и никто из них не колеблется. Майкл твердит эту мантру так, что невозможно ему не поверить, и я делаю тоже самое. Я мало что могу, но дать им кусочек веры — это по силам.         Не успеваю отойти от мужчины, как сталкиваюсь со Сьюзан. Она не помнит моего имени, но и не жду подобного — хорошо если помнит хотя бы свое.         «Внизу две лодки. Убеди Диану выбираться отсюда. И отнести это им» — Сьюзан сует в мои руки пару бутылок с водой и начинается подъем на седьмой этаж — к концу у меня одышка и мурашки в глазах, но в доме престарелых разговоры о том, что вода и лед закончились. Две бутылки — это как насмешка, но никто не произносит ни слова. Все понимают, что лучше так, чем ничего, и что у нас обстановка не лучше.         Диана в своем кабинете, ее малышка спит в кресле, обложенная пледом, перед Дианой список ее пациентов. Мне нужно как-то убедить ее уезжать.         — Внизу две лодки, они могут взять кого-то из людей, — нервно прочищаю горло. Слова не просто приходят – они вымаливаются, выцарапываются из молчания, как будто каждый звук – это борьба с невидимой стеной.          — Мы успеем спустить кого-то из людей? — Мысль, что я говорю о ней, даже не приходит Диане в голову.          — Бери дочку и иди вниз. Сколько ещё вы сможете здесь оставаться? Еды почти нет, воды тоже. Ты заботишься о пациентах, но твой ребенок — вот о ком нужно думать в первую очередь. Вам с малышкой нужно в больницу.          — Знаешь, я смотрю на людей вокруг… через что мы заставляем их проходить, чему мы их подвергаем… Ты делаешь все, что можешь. Не знаешь, когда это все закончится, но делаешь. Не важно, что шансов почти нет. Даже когда все против тебя, все равно ищешь способ их спасти.         Диана знает, что я права. Спешит собрать какие-то бумаги в сумку, подхватывает малышку, и мы идем вниз. Ей страшно оставлять людей, о которых столько заботилась, но оставаться здесь тоже страшно. Я ищу слова, чтобы подбодрить, но выходит плохо. Диана просит позаботиться о людях, и я обещаю ей, не зная, как выполнить обещание. Мы обе хорошо понимаем, что означают черные браслеты.         Каждому из собравшихся внизу нужно место, а лодок всего две – ничтожно мало, но завидев Диану с ребенком на руках, люди расступаются, прокладывая ей дорогу. Майкл тоже здесь, вместе с парой врачей следит за порядком. Диана так близка к своему спасению, люди в лодке ждут ее, но вдруг мужчина в форме преграждает дорогу. Охранник. Тот самый, что стрелял в воздух, не пустив в больницу семью с детьми. А сейчас он не намерен пускать в лодку Диану и ее ребенка.         Люди возмущены его поступком, но в моей голове голоса сливаются в единый гул, а потом и вовсе пропадают. Не знаю, откуда у меня берется такая решимость, не помню, как оказываюсь рядом с Майклом, как рука ныряет в его карман и пальцы смыкаются на прохладном металле.         — Отойди! Дай им пройти! — я никогда не держала в руках оружие, не знаю, как нажимать на курок и целиться не умею. Но ледяная ярость затмевает все остальное. В этот момент я искренне верю, что готова выстрелить в человека.          — Джейни, — люди вокруг изумлены, кто-то отшатывается, увидев пистолет, но Майкл не выглядит удивленным. — Ты стрелять не умеешь, — его пальцы касаются моих, возвращая свою вещь. — А вот я умею и очень хорошо. — С Майклом охранник не спорит. Напряжение отпускает меня лишь, когда лодка с Дианой и малышкой отплывает от больницы. Вторая следует за ней, но охранник прыгает в ней под крики и возмущения — его называют трусом, но ему все равно. Какая разница, если он выбирается из этого ада.         Майкл снова держит меня за руку, но его тепло едва пронимает через кожу, вдруг ставшую слишком толстой. На этаже тихо, а ведь ещё вчера здесь то и дело разносился лай и вой животных. Можно пойти туда, где их держали, и узнать, в чем дело, но все, итак, понятно, а видеть… Не хочу, не могу. Разум говорит, что так правильно, их все равно не забрать с собой. Но сердце… видимо все же ещё недостаточно окаменело. Все, что я могу — это вернуться к своему делу, продолжать поднимать пациентов на площадку.         Сьюзан застает нас с Майклом по пути наверх и ищет Анну. Доктор Поу быстро появляется, а Сьюзан мое присутствие больше не смущает, говорит все, как есть:         «Власти объявили официальную эвакуацию больницы. Нужно подготовить всех и очистить больницу до пяти часов, после никто уже больше не поедет сюда. Те, кто останутся, будут сами по себе».         Про нас наконец-то вспомнили, но это выглядит как издевка. Сейчас полдень, всего пять часов остается, и даже я, — не будучи врачом, но сотни раз проделывая путь наверх, к площадке, — понимаю, что это невозможно. Остальные думают том же, люди устали морально и физически. Персонал все больше сидит вдоль стен, нежели подходит к пациентам — все вымотаны, а информация об эвакуации, которая закончится через несколько часов, никак не помогает, все становится только хуже.         — Я знаю, как вам тяжело. Вам кажется, что никто не придет на помощь, все чувствуют себя брошенными, — Майкл не повышает голос, он звучит ровно, как всегда спокойно. Разговоры вокруг утихают. — Но ещё не время сдаваться. Главное, не сидеть на месте, нужно двигаться. Проверьте у людей сахар, давление, дайте воды… Нам нужно продержаться ещё совсем немного, скоро все закончится.         Вода тает на глазах, бутылок в коридоре все меньше, их уже никто не делит на отделения, но все равно продолжают считать. Майклу удается найти ключик к своей уставшей команде, а я невольно любуюсь им, на мгновение забыв про ад, что происходит вокруг. Но ад напоминает о себе, когда, разбирая бутылки, слышу разговор, не предназначенный для чужих ушей. Медбрат и медсестра шепчутся в коридоре:         «Они говорили, что мы не сможем вывозить всех пациентов и что многие страдают, и надо как-то положить конец их страданиям. Они говорили про покой».         «Кто они?»         «Юинг Кук и Анна Поу. Кук усыпил животных, а теперь они хотят прекратить мучения пациентов».         Руки дрожат, когда я ухожу прочь, никем не замеченной. Я не хотела бы этого слышать, но слова отпечатываются в сознании.          Покой.          Черные браслеты.         Мое лживое обещание Диане.          Я подумаю об этом завтра.         Находить себе применение не сложно. Замечаю женщину в форме дома престарелых — она вручную качает кислород из баллона, сжимая помпу, но руки едва слушаются. Сажусь рядом и забираю помпу, женщина все понимает без слов и пользуется внезапной передышкой. Мы сменяем друг друга и время застывает. А потом в баллоне заканчивается кислород. Свободных нет — их, итак, немного и все задействованы у пациентов. Женщина умирает прямо на наших руках, лишившись кислорода, но я ничего не чувствую, ни боли, ни страха. Смерть повсюду, она пропитала воздух и нашу кровь.          Когда Майкл находит меня на вертолетной площадке, до окончания эвакуации остается меньше часа. Он говорит, что пора идти, и я иду, не понимая, что происходит. Вижу лодку и воду вокруг, вижу, как здание Мемориальной больницы отдаляется, а потом и вовсе скрывается за поворотом. Лодка сменяется автобусом. Звучит название соседнего города — Батон-Руж. В автобусе раздают еду и воду, но есть совсем не хочется. Рядом шуршит пленка, запахи еды смешались друг с другом, но желудок только мутит. Мое тело уже далеко от Нового Орлеана, рядом с Майклом, голова на его плече, но мой дух — Мемориал держит его, не жалея отпускать. Клешни с острыми когтями крепко впились в кожу, мерещится запах смрада и фекалий, стоны умирающих людей. Я всё ещё там. Те пациенты, которых не смогут эвакуировать, что с ними будет? Я знаю ответ, но это и пугает — никто не оставит их умирать в одиночестве, пока жизнь не уйдет из иссохших тел. Этого не случится, их души обретут покой без мучений.       Это знание пугает так сильно, что хочется вырвать его из сознания голыми руками. Но от него никуда не деться.         У больницы нас ждут отец, с ним Жанна и Томас, но радость на их лицах быстро сменяется тревогой. А я… Я так мечтала увидеть их, но теперь не чувствую ничего. Словно есть только оболочка, а внутри ничего — пустота, арктический холод. Майкл держит меня за плечи, как куклу, но сейчас даже его тепло не способно отогреть.          — Она будет в порядке, — говорит Майкл отцу и зовет медсестру. Его голос звучит издалека, как будто из другого мира.         – Нервное и физическое истощение, обезвоживание… — он описывает мое состояние сдержанно, перечисляя слова, которые перестают казаться мне знакомыми.          «Пройдемте со мной», — зовет медсестра и я вдруг просыпаюсь — не буквально, не физически. Мое сознание из коматоза врывается в реальность. Вокруг слишком много света — здесь работает электричество. Слишком много людей в белых халатах суетятся в приемном среди людей, сидящих прямо на полу, мест на всех не хватает. Белые пятна сливаются в одно, когда желудок скручивает. Ищу взглядом значок уборной и успеваю добежать прежде, чем едкая желтоватая желчь вырывается наружу. Из крана в раковине течет вода. Вода… Толкаю рукоятку смесителя, и холодная сменяется теплой. Здесь есть вода…         — Майкл, представляешь, здесь есть вода, даже теплая. — Не вижу никого, кроме него, потому что он меня понимает. Теплая вода… Смех срывается с губ.          — Пройдемте со мной, — медсестра напоминает о своем присутствии. — Осмотрим вас, дадим лекарство…         — Лекарство? У вас есть вода и лекарства? — Картинка перед глазами начинает плыть, но всё ещё могу различать, что происходит вокруг. Лица отца и моих друзей из «Колыбели» синхронно застыли в тревоге. Медсестра осторожно кивает, как будто перед ней сумасшедшая. — И еда у вас тоже есть, да? Кондиционеры работают? А самое главное, никаких браслетов…         — Мы из Мемориала, — произносит Майкл так, словно это все объясняет. Так и есть. «Мы из Мемориала» означает: да это мы, те люди, которых все бросили на произвол судьбы, не заботясь о больных.         Название больницы срабатывает, как детонатор. Бросаюсь вперед. Я готова разорвать в клочья несчастную медсестру, только потому что они не провели несколько дней в аду. Майкл перехватывает меня за живот и не дает сделать и шага. Женский голос настойчиво и звонко требует укол. Страх поднимается волной, поглощая сознание — только не это.          — Не нужно уколов, — Майкл останавливает их — кто бы то ни был — прижимает меня крепко-крепко, его ладонь на моем затылке, не могу ни отпрянуть, ни повернуться, но я не хочу. Проваливаюсь в темноту в поисках спасения.          Открывать глаза страшно: вдруг я всё ещё в Новом Орлеане, а наша эвакуация — это лишь сон, в котором сознание выдало желаемое за реальность. Чувствую что-то в руке — игла неприятно покалывает в вене. Вокруг слышны голоса, но не слишком близко. Запах лекарства витает в воздухе — я всё ещё в больнице. Но жары нет, даже немного прохладно. Сердце выравнивает темп и решаюсь открыть глаза. Папа спит рядом. Никогда ещё я не была так рада увидеть его. Не верится до конца, но я больше не в Мемориальной больнице. Вытаскиваю иглу из кожи и поднимаюсь на ноги. Слабость подводит, но сил хватает, чтобы выйти за ширму. Взгляд мечется по людям и вскоре находит Майкла. Он переоделся, волосы чистые и привычно уложены, но передышку себе не дает — осматривает рану на ноге пожилого мужчины. Больница наверняка переполнена и рук не хватает. Конечно, он не может остаться в стороне. Хочу пойти к нему, но голос диктора из телевизора привлекает внимание:         «Спецслужбы ещё только начинают оценивать ущерб и количество жертв после урагана «Катрина» — самого страшного стихийного бедствия в истории США…»         «Точное число погибших станет известно лишь через несколько дней. Счет идет на тысячи».         «Тех, кому срочно нужна помощь, вывозят на вертолетах».         «Условия людей в Супердоум продолжают ухудшаться…»         «Там было хуже, чем в тюрьме. В тюрьме хоть можно сходить в туалет, умыться, и все такое…»         Среди кадров мелькают знакомые буквы больницы, стадион Супердоум переполнен и людям там не легче, чем было нам. Глядя на Новый Орлеан со стороны, вдруг становится сложно поверить, что я действительно была там.         — Джейн? — Майкл заметил меня, подходит нарочно ступая громче, говорит мягко, не хочет напугать. Но мне видимо и правда лучше. Светлые пятна врачебных халатов больше не пугают и не хочется ни на кого кидаться. Только холодно. Очень холодно, как будто внутри меня поселился могильный холод.         — Я в порядке. — Мы оба знаем, что это не так. Не понимаю, как держится и держался Майкл все это время, и его коллеги тоже. В мыслях калейдоскоп из лиц Дианы, Сьюзан, Анны и других врачей, чьих имен я так и не узнала. Кара… удастся ли узнать, что с ней?         — Иди сюда, — Майкл привлекает к себе — такой привычный и спасительный жест. Он пахнет незнакомым шампунем — так странно снова улавливать этот запах после тех, ужасных, что стояли в больнице. Он теплый, живой. Настоящий. В его объятиях я чувствую, как тепло разливается по моему телу, словно первое дыхание весны, пробуждая ото сна мою замерзшую душу. — Мне так жаль, Джейни. Если бы я не привез тебя с собой, то ничего этого бы не было. Моя и только моя вина, из-за меня ты прошла этот ад.         Майкл в моей голове не ассоциируется с пятью днями после катастрофы и Мемориальной больницей — только со спокойствием и теплом. Обязательно скажу ему об этом. Разыщу Диану, если она захочет меня видеть — узнаю, как назвала свою малышку. Про Кару бы что-то узнать… Тепло, исходящее от Майкла, окутывает меня, создавая невидимое препятствие между моей душой и пережитым кошмаром, и я обязательно расскажу ему об этом.         Держи меня крепче, только не отпускай.         Я не знаю, сломал меня Мемориал или нет. Понятия не имею, что сделаю первым делом после выписки из больницы. Не знаю, будут ли сниться кошмары. Ещё даже не подозреваю, что скоро начнется череда допросов, Анне выдвинут обвинения в убийстве пациентов и общественность, едва отошедшая от ужасной трагедии, содрогнется снова. Люди будут искать ответы: что же это было — убийство или эвтаназия? Мы все станем живыми мишенями для журналистов.       Может быть, я напишу книгу. А может больше никогда не смогу писать. Что осталось от «Колыбели волн», тоже пока неизвестно.       Но я стою на ногах и могу дышать. Одно я теперь знаю хорошо — цену жизни. Теперь мне хорошо известно, как мир жесток, но истину, в которую верила мама, теперь понимаю тоже.          Даже в самые мрачные времена расцветают розы.