Фатом 2

От чего над страшным океаном ночью зажигается звезда? Что она хочет сказать?

Прекрасное подводное царство. Каждый уголок этого места безумен в своей красоте, неоновые вывески, светящиеся шары и парады, празднования которых значительны для всех атлантов. Трогающая сознание красота, она настолько огромна. Настолько показывает волю и любовь главного к этому месту. Все живут в достатке, стараются быть счастливыми, ведь у них все воды. Больше суши. Все воды заняты. Это их место, только они имеют право здесь жить. Только они имеют право кататься на спинах китов, разговаривать с ними и смеяться, когда те в шутку пытаются их укусить. Не сделают этого ведь. Только они могут общаться с акулами и знать, что они их защитят. Кто бы в здравом уме обнимался с мегалодоном, лидсихтисом или же китовой акулой? Посейдон каждому под водой сказал быть дружным, но и пищевую цепь обрывать не стал, как же без неё? Так было со времён Геи. Он истерически рад всему, как здесь устроено. Изящностью этого места он только дышит. Видит лица атлантов, их такие же голубые глаза и радуется, не может стереть свою улыбку никаким образом. Только теперь в Атлантиде, под водой вдыхает тот самый настоящий вкус жизни. От чего он так сильно разочаровался в людях? — Сан, ты долго будешь возиться? — смеётся Ноэс, массируя шею. Он стоит у двери в атлантский туалет, топает правой ногой по водному пространству и ждёт, пока тот выйдет. Сан задержался. У него случилось непредвиденное обстоятельство, захотелось утолить биологическую жажду. Он и Ноэс плыли по улицам Атлантиды, рассматривали дома и предлагали атлантам какую-то помощь по улучшению их убранства. Но вдруг, по неожиданности самого Сана, выпитый на суше гранатовый сок неправильно отразился на состоянии его организма, из-за чего туалетом воспользоваться стало необходимо. Ноэс очень любит Сана и ценит его, но он не намерен был задерживаться в Атланне на долгое время, ведь у него на суше есть срочное дело, которое пока что спит и даже не знает, что творится вокруг. — Боже, вот люди со своей едой… — Сан закрывает дверь, выплывая из комнаты вместе с кашлем, который начался из-за собственного запаха. — Не останавливай меня выпить сок в той ужасной Флориде. Я чуть ли не искупался в самом себе. Посейдон смеётся. Искренне это делает. Искренне улыбается, искренне радуется моменту. Только в Атлантиде он такой, нигде больше, абсолютно. Не слушая бубни Сана дальше, Ноэс собственным течением воды спешит вперёд, разом отплывая на десятки метров. В отличие от людей, атланты плывут быстрее в сотни раз. Однажды такой атлант на суше занимал рекордные места по соревнованиям, но Ноэс вернул его обратно сразу же, потому что он терпеть не может, когда людские существа начинают оценивать таланты его атлантов. И вообще, он даже запрет поставил на межмировые браки. Чтобы детей-полукровок тоже не было. Это запрещено, невозможно, карается законом. Ноэс с Саном садятся в подводную машину, пока второй осматривает проплывающую рядом рыбку, состояние которой не было похоже на стабильное. Призывая её к себе, он аккуратно хватает её в руки и изо рта вытаскивает большой кусок пластмассы. Снова. Посейдон замечает это тоже, пока разбирается с двигателями аппарата. И начинает злиться. Безумно. Хочется всех снести сейчас, когда на глазах рыбки он видит физическую боль. Эта пластмасса знатно продырявила воздушный её пузырь, к чему отнёсся с рыком и агрессией, от которого, скорее, на суше людям повстречалась очередная огромная волна, заставившая содрогнуться в страхе цунами. Садясь вместе с Саном машину, Ноэс проклял того человека, который бросил этот кусок пластмассы в воду. И это проклятье непременно случится, тот человек заболеет, а, может, и умрёт. Посейдон пощады не знает. Раньше был милосердным, но сейчас людям жить не даст, если они что-то сделают с его атлантами и с его водными существами. Убьёт, закопает их или же развеет их прах в своём океане, чтобы птицы его клевали и желали большего. А это большее он им потом с радостью обеспечит. — Заглянул сюда на десять минут… — цокает Сан, потом прикусывает губу и хлопает глазами, рассматривая перед ним бога всех вод. — Появляйся здесь чаще. А вообще, я бы сам мог добраться до дома, Посейдон. — Угомонись, — цедит Ноэс, громко выдыхая. — Ты переехал в заднюю часть Атланны, не мог остаться на верхней? Там же небоскрёбы хорошие, всё хорошо. — Да, но без помощи бабушке не обойтись, — смеётся, мельком разглядывая красоты за окном машины. Недалеко открылась новая компания по производству масок от людских загрязнений воды. Сан этому огорчился. — Ей уже сто лет, а она считает, что дальше и не проживёт такими темпами. Позавчера в её дом завалилась куча людского мусора. Токсичного и вонючего, — наворачиваются слёзы. Желваки дёргаются, глаза от гнева краснеют. Ноэс снова проклинает. Никто не познает его пощады. — Твари, настоящие твари, — произносит он и гонит на машине, дабы доставить Сана домой и самому вернуться на сушу, в очередной раз проклясть этих тварей, позволяющих называть себя людьми.

* * *

Убийственно. До безумия хочется части свои тела собрать обратно. Такое ощущение возникает, что невозможное случилось изящно ужасным способом. Все, те самые части тела до безумия в боли ноют, их стягивает прорезизенный костюм. Она буквально умерла, почему она жива? Дэян еле раскрывает глаза и сразу же чувствует жажду, от которой хочется буквально умереть. Жажда, жажда, жажда. Пить хочется безумно. Но до того, как она это осознаёт, в нос бросается запах кофе. Настолько придирчивым отец Дэян был к запахам, настолько придирчивой стала и она сама. Даже запах воды сейчас игнорируется сразу же, когда носом овладевает этот крепкий кофе. Вся комната находится под влиянием этого запаха, и она понимает, что находится в совсем непонятном месте. Правда, прямо сейчас мысли об этом самом непонятном посещают голову в последний момент. Больше всего хочется удовлетворить свою биологическую потребность. Сглотнув слюну, она выпустила томный вздох. Начала рассматривать всё вокруг, но ничем знакомым и не попахивало, хоть и кофе несло за тридевять земель. Синие стены цвета мирового океана, белая мебель, панорамное окно, за которым тот же самый океан. Но до Дэян не сразу доходит. Океан? По виду она сразу же узнаёт, что это Атлантический. На западной стороне. Как произойти такое только может? Она сомневается, что получит точный ответ. В её голове каша и ничего больше. Возможно, ей всё мерещится. Дэян предполагает, что так и выглядит жизнь после смерти. Она ведь должна находиться там, где её хочется быть больше всего, и, всё-таки, в океане бы ей хотелось оказаться намного сильнее, чем вжатой в постель в противном костюме. Она кашляет. Что тут делает вообще? Руки ужасно болят, бедро с этой болью делает то же самое. Она до сих пор в дурацком костюме, который обжимает всё тело. А тело так и ломит от травм. В очередной раз становится сложно дышать, она внезапно вспоминает о том, где была до этого. Ведь она плыла к водопаду, дабы собрать с него воды для лаборатории и исследований в ней, но потом её отбросило вниз из-за ненормального течения, трос оборвался, будто и не был одним из самых прочных на всей Земле. Всё плывёт, везде, сложно. Очень. — Ммм… Запах кофе и новый человек, лицо которого для Ким до сих пор немного мутное из-за только пробудившегося состояния. Взгляд Дэян сразу же падает на незнакомца. Высокий, до безумия мускулистый мужчина, видно старше её на несколько лет. Он с опущенным взглядом подходит к кровати с подносом кофе в руках и, прикусывая губу, расставляет чашки на тумбочке. Делает это молча, даже не посматривая на океанологиню, не одаряя её каким-либо вниманием, которое той сейчас ужасно необходимо. Представьте, что Вы просыпаетесь в незнакомом месте после того, как были абсолютно уверены в своей смерти? Выжить под водопадом Средиземного невозможно. Дэян это определённо знает, шла туда с осознанием того, что процентов умереть было больше, чем просто доплыть до того громоздкого течения. — Здравствуйте… я… — начинает Дэян. Её голос полон истеричного отчаяния. — Во-первых… — мужчина немного кашляет, поднимает свой взгляд и застывает сразу же, когда видит голубые глаза девушки. Нет же. Это ересь. Полная. Какие голубые глаза кореянке? В светлых волосах мужчина был уверен. Они определённо были покрашены, но вот глаза? Кто станет надевать цветные линзы под воду? Притом океанологиня, которая даже видеть линзы не должна, ведь под водой они ужасно вредны, особенно цветные, предназначенные для красоты. — Простите, можно узнать, как я тут оказалась? И… — нервно поджимает губы, желая заплакать. Все силы иссякают снова, когда она с движением вперёд чуть ли не вскрикивает от спазма в теле. — Ты… — мужчина щурится, кусает щеку изнутри, но потом отгоняет мысли. — Я тебя спас, во-первых. А во-вторых, не нарушил личное пространство и не переодел. Я предполагаю, у тебя какие-то травмы, да? — присаживается на стул рядом с кроватью. Сам даже помогает Дэян себя осмотреть. Огромный, мускулистый, с твёрдым взглядом. Будто из рая вышел. — Хорошо поигралась с водой? Ухмыляется, говоря это ужасно, ужасно соблазнительным голосом. А Дэян на эту ухмылку сглатывает, в боли практически по всем частям тела сжимается на месте. — Извините, но… — Мы во Флориде. Красивое место, — перебивает, мысленно заставляя Дэян тоже осмотреться: заметить этот прекрасный океан, идеальный интерьер спальной и вообще всё, что её сейчас окружает. — Но как я могла тут оказаться? — Дэян отчаянно вздыхает, облизывает нижнюю губу и нервно бегает глазами. — Такое невозможно… я была в Греции… и как Вас зовут? — Я Ноэс, — отвечает. Посейдон? Ноэс? Он определённо силён. Дэян сразу же понимает это. Видит его тело и смущается, ведь она меньше в два раза. Этот самый Ноэс безумно красив, но ей не стоит об этом в данный момент думать, и действительно. Волнистые чёрные волосы, доходящие до шеи, рельефы тела, да и сама аура вокруг него заставляет её позабыть о жажде. Кто бы стал думать о красоте какого-то человека в такой момент отчаянный? — Спасибо, но как я тут оказалась? — хлопает глазами. Терпеть не может безнадёжность. — Я тебя спас, Ким Дэян, — закатывает глаза, указывая на бейджик, вшитый в её костюм. — Океанологиня? — сводит брови в переносице, проводя языком по губам. Дэян кивает. Да, лучше бы не была им. — Не знаю, ты просто в берега попалась, — Ноэс машет рукой в воздухе туда-сюда, кидая взгляд на вид за окном. Безумно, безумно красивый океан. Его переливающиеся волны, фитопланктоны которых окрашивают их немного в зелёный цвет. Правда, там одиноко, будто никто и не исследовал эту часть вовсе. Дэян не видит ни маяка, ничего. Только океан не заканчивающийся. Скорее, жить здесь, по мнению Дэян , одиноко и грустно, но она бы очень хотела. Лучше видеть в окне страшный океан, чем видеть людей. — Но… — Это не линзы на твоих глазах, я так понимаю? — спрашивает неожиданно Ноэс, вводя океанологиню в ступор и заставляя её моргнуть, дабы самой проверить цвет своих глаз. — Что? — Дэян недоумевает переспрашивая. Её мысли сейчас не могут собраться воедино. — Ай… нет, не линзы… — А откуда глаза такие? — мужчина наклоняет голову в правую сторону, тщательно рассматривая каждый уголок лица Дэян, из-за чего та от непривычки смущается еще раз и краснеет. — У меня к Вам тот же вопрос… — но Ким указывает на глаза самого Ноэса. Они тоже голубые. Прямо такие же. — Проехали, — цедит Ноэс, протягивая кофе новому человеку в этом доме. — Как до Греции добираться будешь? Пешком? — смеётся. — Я… я, наверное, сошла с ума. Или этот тот мир после смерти, о котором говорят верующие… — в отчаянии прикрывает глаза, смотря по сторонам. — Я не могла оказаться в другой части Атлантического океана! — слеза одиноко стекает по щеке. Дэян впадает в то самое состояние: она начинает плакать. Неконтролируемо. От истерики. От всего. — Я была в Средиземноморье у подводной волны, которая меня просто захлестнула вниз… — воспоминания нахлынывают разом, от них становится тошно, в груди уже ноет. — Не помнишь, выхлестнула она тебя или нет? — начинает сильнее смеяться. Дэян становится неприятно. Человек, который её спас, ничего не хочет нормально объяснять. А сам она тут скоро с ума сойдёт из-за переизбытка эмоций, ещё и боли по всем частям тела, которые так и тянут, ноют. А Ноэсу смешно? — Это не смешно… это страшно. Это, скорее, галлюцинации. Ноэс пожимает плечами. — У тебя сильные разрывы мышц, — жуёт губы, немного пошло разглядывая облегающее купальником тело. — Я хорошо разбираюсь в анатомии, поэтому не возражай, — закатывает глаза на удивлённый взгляд и раскрытый рот, готовящийся сказать что-то ещё. — Я тебя вылечу, а ты мне расскажешь, откуда такие прекрасные у тебя глаза? А у меня линзы, если что, — подмигивает. И у Дэян вопросы насчёт его глаз практически отпадают. — Зачем Вам носить линзы? Пожимает плечами. Зачем же, интересно? — Красиво, — хмыкает Ноэс, спокойно сидя на месте. — Моя мама гречанка, поэтому у меня голубые глаза и светлые волосы, — Дэян отвечает на его предыдущий вопрос. Ей и правда нечего скрывать, ведь мама действительно гречанка. А откуда у неё такие глаза? Обычная работа генов. — Гречанка? — поднимает взгляд в сидячем положении со скрещёнными на бёдрах пальцами. Взгляд Дэян опускается на стягивающие ноги джинсы, под которыми уж точно несколько тонн мышц. К лицу подступает жар. — Интересненько, — бегает глазами, облизывая губы и толкая языком в щёку. Немного агрессивно, что Дэян не понимает. Почему? — Ну… а сейчас можешь переодеться. Ты ещё не высохла после воды. — Но… — опять возражает. — Где Эрик? Саймон? Они в порядке? Пожалуйста... можно узнать о них? — Тшш, красавица, — ухмыляется, указательным пальцем притрагиваясь к губам Дэян. Ядовито. — Меньше вопросов, больше ответов. Переоденься в одежду какую-нибудь в шкафу, я приду с доктором через пять минут. Дэян ошпаривает сразу же, когда Ноэс покидает комнату медленными шагами, по пути похлёстывая свой эспрессо с лимоном. Он закрывает белую дверь, оставляет Дэян одну. Но вместе с Дэян остаются ещё и сотни, миллионы кипящих мыслей. Она возвращает взгляд к океану, потом к своим рукам, снова к океану. И ничего, абсолютно ничего не может понять.

* * *

Тщетно. Дэян не может перестать плакать, на местах застывших слёз появляются совершенно новые, которые с более горячей температурой обжигают кожу. Боль в бедре значительно прогрессирует, и она очень надеется, что мышца не оторвалась от кости. Таковой операции она не потерпит. И срочно вернуться в Грецию ей тоже необходимо. Но как сделать это с её ужасными травмами? Врач обследует каждый шорох кости, массирует шею, ведь там тоже образовалась травма, которая хоть и болит меньше, но всё равно беспокоит громким криком своим. Ноэс же сидит напротив кровати в удобном кресле чёрного цвета, щурится каждый раз, когда Дэян вскрикивает от доставленной осмотром боли. Та одета в огромную серую футболку, определённо принадлежащую Ноэсу. А также просторные шорты стали удобными, ведь Ким не пришлось снимать часть одежды перед незнакомым голубоглазым. Доктор осматривал бедро, надавливая на некоторые места, от которых Дэян в очередной раз заливалась слезами. Никогда так не плакала. Никогда с ней такое не случалось. Она считает себя самой настоящей слабачкой, не выдержавшей испытание под водой. Как после этого называть себя океанологиней? Никак. Дэян блевать тянет уже от одного звания себя какой-то там учёной. — Почти… вот-вот и пришлось бы делать операцию, — человек в халате присаживается на край кровати, снова трогая подушечками пальцев мягкое бедро Дэян. А вторая вздрагивает в очередной раз от такого касания. — Сильного разрыва нет. Где ты так умудрилась-то? Доктор качает головой, своего помощника подзывая за гипсом, которым они сейчас покроют бедро Дэян. В глазах врача определённо читается сожаление, но не такое огромное, которое воспринималось Дэян. Кажись, Ким себя сейчас жалеет больше всего. А от самого такого факта наложения какого-то идиотского гипса ей хочется плакать сильнее, выходить из этой синей комнаты с медицинскими побоями она желает в самую последнюю очередь. Ужасно. — Джеймс, осторожнее, да, — палит Ноэс, заставляя доктора повернуться к нему и вопросительно посмотреть. — Может, быстрее заживёт. Посейдон. Да, он бы сейчас сделал так, как и планировал бы (к чему тысячи лет назад отнеслись бы со спокойствием). Он бы без боли вытащил Дэян из такого состояния, вернул бы ей прежний вид. Но. Не сможет, ведь та определённо отнесётся к этому с паникой. Даже сейчас плачет, и Ноэс не будет врать: это его совсем немного забавляет. Дэян выглядит милой для него с красными глазами, ужасно испуганным взглядом и горящим лицом. Совсем недавно его начали забавлять такие страдания людей. За что их жалеть? Абсолютно ни за что, поэтому Ноэс и перестал относиться к ним так, как они не заслуживают. Относится так, как заслуживают. — Шея повредилась совсем немного, — продолжает доктор Джеймс. — К завтрашнему дню всё заживёт с ней. — Когда я смогу вернуться домой? — произносит Дэян, осторожно, но с такими же слезами на глазах всматриваясь в существо стоящего напротив врача. Только потом она кидает недолгий взгляд на Ноэса и сглатывает. Энергией так и прёт. Дэян чувствует, как этот Ноэс одним лишь взглядом сможет поменять её гены местами. От этого страшно и невозмутимо становится. В сердце щемит, а в голове такой же хаос и творится. — Ты можешь отлежаться сегодня, а завтра отправлю тебя домой на самолёте, — пожимает плечами Ноэс. Делает это максимально просто. — Главное, не плачь. Хуже будет. Посейдон кивает доктору, на что второй пару раз моргает перед его лицом и в небольшой спешке собирает медицинские инструменты. Он также удостоверяется в том, что гипс Дэян находится в полном порядке. Джеймс для этого сюда и пришёл: просто вылечить. Ничего больше, так ведь? Как только врач покинул комнату, Ноэс встал с места и проделал несколько шагов по направлению к окну, за которым до сих пор с неимоверной красотой скрывался Атлантический океан. Настолько притягивал, а он его настолько и любил, что Дэян и понять в будущем навряд ли удастся. Как можно не любить своё? Посейдон поражается тем, кто ненавидит собственные владения. А такие есть. Зевс, например. — Ким Дэян, уж много ты плачешь. Вроде взрослая, — хмыкает, краем глаза посматривая на лежащую и корчащуюся от боли девушку. Даже обезболивающие тому не помогли. — Доктор бы подумал, что я держу тебя в плену. Это же не так? — Слушайте, я очень благодарна Вам за то, что… — смотрит в глаза Ноэса. И начинает сомневаться в одном: правда ли это линзы? Дэян голубые глаза сразу же отличит, если понадобится. Но она решает промолчать. — Что… Вы спасли меня. Я правда не знаю, как оказалась тут. То есть, понятия не имею, каким образом меня из Средиземного моря могло занести на другой конец Атлантического океана. В голове не укладывается, — хлопает себя по щеке. Ничего не меняется. Всё на месте. Ноэс также стоит у окна, рассматривая красоты собственные. Перед её глазами специальный гипс для заживления разрыва мышц. И до сих пор, до сих пор у Дэян нет слов описать ту боль, которую она сейчас переживает. Прямо здесь. Боль где-то в сердце, и только потом она распространяется на всё остальное: бёдра, шею, торс и другие части тела. Как отчаянно, правда? Люди настолько слабы, что одну невидимую боль с большей трудностью переживают в сердце. Настолько слабы, что молят всех богов только избавить их от этой боли в сердце, ведь её пережить сложнее, чем все другие. Особенно, когда от собственных мыслей и чувств это сердце невидимо разрывается, по своим венам рассекая холодную и невыносимо колючую боль. Настолько твёрдую, что проломать её нельзя никак. Только если она сама сумеет. Или кому-то там позволит. — Ничего страшного не случилось, — Ноэс ходит медленно. Это его дом, значит имеет право пугать, завораживать и заставлять Дэян себя ненавидеть. От этого в глубине души гуще становится, Марианская впадина с удовольствием глубже становится. — Ты жива, цела. К величайшему сожалению. — С последним соглашусь. — Почему? — Ноэс вскидывает брови. Не любит он «депрессивных». Сам был таким. Сам хотел исчезнуть, но не мог. Другие ведь могли спокойно это сделать. Они могли утопиться, упасть с самого высокого этажа. Но он не мог, у него это никогда не получится, потому что он бог всеводного на Земле и других её братьях. Он помнит дни, когда от неимоверной тоски по самому себе он был близок к уничтожению самого себя. Но почему никто не понимает, что Посейдон, уничтожив самого себя, уничтожит всю планету? Каждый материк окажется под водой. Лава станет водой. Всё станет водой. Никто потом не сможет и не посмеет создать тут что-то новое. Ни у кого не получится. Посейдона не будет, значит и человечества не будет. Таков мир, увы. Ноэс поэтому и ненавидит. Не только мир, но и самого себя. Правда, можно ли утвердить то, что, возненавидев собственного себя, он будет также относится к любимым атлантам? Тут Ноэс промолчит. Если Посейдон закроет свои океанные глаза, когда ресницы перестанут трепаться под его собственным воздействием, мир исчезнет. Даже сам Зевс, сам величайший враг, который раньше был довольно близким братом, будет плакать из-за потери Посейдона. — Я не знаю, живы ли мои коллеги. Если они тоже уплыли под воду, то я… я не переживу этого, — больно сглатывает. — Во-первых, они бы не смогли уплыть под воду, — фыркает Ноэс, закатывая глаза и медленно продолжая шагать по периметру комнаты. — Ты каким-то образом умудрилась. — С чего бы Вам так это… говорить? — громко выдыхает, чувствуя нарастающее в спальной напряжение. Ощущение возникает, что стены стали темнее, прямо как в глубине Тихого океана. Настолько маленьким оказалось это помещение, сделать лишний вздох казалось трудным. — Пошутил, — доходит до двери. — Твоё тело сейчас безумно слабо. Если захочешь сбежать, то предупредишь меня, я тебя понесу. Выходит. Комната осталась такой же крохотной. Невыносимо дышать. Становится плохо лишь от осознания того, что Дэян одна такая. Сарказм мужчины, а точнее его непонятное отношение к ней пугает, и она постепенно уверяет себя в том, что её скоро убьют. Одна магическим образом за столь короткое время преодолела тысячи километров, оказавшись в доме незнакомца, который так радостно решил ему помочь. А теперь Дэян приходится изо всех сил справляться с нагрянувшей панической атакой, она так отчаянно лишала её дыхания, что она даже на секунду подумала о желании иметь жабры, только не эти людские лёгкие. Возможно, то, что она пережила, можно было сравнить со смертью. Смешно.

* * *

Мрачные реки текут в царстве Аида. Там протекает всё леденящая священная река Стикс, водами которой клянутся все боги. Темнота, холод, запах смерти мёртвых душ. Живые же души пахнут нематериальной плотью, ужасом всех перенесённых мук. По мрачным полям царства Аида, заросшими бледными цветами асфодела, носятся и бесплотные лёгкие (а ещё и тяжёлые, разных типов) тени умерших. Они сетуют на свою безрадостную жизнь без света и без желаний. Тихо раздаются их стоны, едва уловимые, подобные шелесту увядших листьев, гонимых осенним земным ветром. Нет никому возврата из этого царства печали. Аид делает размеренные шаги, вдыхает пепел и мягко улыбается. Трёхглавый пёс Цербер, на шее которого движутся с грозным шипением змеи, сторожит выход. Такова должна быть жизнь. Таков должен быть послесмертный ужас. Ужасно царство Аида и ненавистно оно людям. — Не хочешь, чтобы я подарил тебе новую подводку? — смеётся Аид, тот же Лукас, крепкая грудь которого полна дыма. — Сидишь на троне и куришь прах людей, — тоже смеётся, из чёрного бокала выпивая вкусный подземный напиток. Тут он называется именно так – подземный напиток. Вода из реки Стикс настолько хороша и невообразимо вкусна, её нежидкое состояние так быстро вливается в организм, наполняя его радостью и той же самой скукотой. Уж очень надоело быть в обществе умерших теней, а также их живущих видов, которые как всегда приносят кучу проблем. Такие же люди. Юный бог сна – Гипнос. Он неслышно носится на своих крыльях под землёй с головками мака в руках и льёт из рога снотворный напиток. Не могут противиться Гипносу ни смертные, ни боги, ни даже сам громовержец Зевс; и ему Гипнос, бывает, смыкает грозные очи и погружает его в глубокий сон. — Персефона всегда говорит быть осторожным, только я, вот, не знаю, где именно, — пожимая плечами, Аид садится в удобное кресло. Оно настолько мягкое, что душа человека кажется более твёрдой. Но кто отрицает то, как обивку этого кресла Аид наполнил сотнями тысяч душ? — Я нечасто заглядываю уже сюда, — хлопает глазами. — Но могу чётко сказать тебе перестать сидеть на коленях Зевса и поддакивать всему, что он делает, — кашляет Гипнос, как только в горло попадает неприятный прах. — Знаю, твоя грозность сейчас это будет отрицать, но в царстве скоро уже начнётся переселение только из-за того, что Зевс не умеет останавливаться в убийствах невинных людей. Сколько раз я его гнал в блудный сон… он слишком хитрый, — цокает. — Перестань, — Аид отмахивается. Как же хотелось бы ему перерезать горло Зевса, заставить его мучиться в адских муках. Да так, чтобы весь мир отныне принадлежал не ему, а более опытному и лучшему богу. Посейдону, например. И Аид в этом уверен. Не горел он никогда в своём горящем от разрывающих плоть мыслей умерших царстве быть богом всего. Подземные души, все они хотели обратно, где свет, где хорошо и где на улицах играет приятная музыка-джаз. Правда, сами не понимали того, что большую их часть загнал сюда Зевс. Ужасный, который не умеет контролировать себя. Совсем сошёл с ума. — Даже если встреча на Олимпе пройдёт успешно, то в любом случае начнётся потоп… где-то волны сокрушатся. Ноэс не сможет остановить свой гнев после встречи с Джэйсоном, — Гипнос прикусывает губу, чувствуя, как от климата, который он по прибытии сюда поменял, подводка на глазах вот-вот начала течь. Никогда он не любил приходить в царство Аида накрашенным, но ничего не мог с этим поделать, — Ноэс таков. Царство Аида холодное, жаркое и страшное. Настолько мрачное, что света тут и так никогда не будет. Каждая улица и скромный уголок мрачны. Здесь безумно грустно. — Ноэса можно прекрасно понять. — Согласен, — рукавом рубашки Гипнос протирает глаз. — Он мой любимец из всех Вас. — Я не твой любимец? — Лукас надувает губы. — Так и знал. — Ты тоже один из идиотов, — Гипнос закатывает глаза, призывает своего помощника и, готовясь вернуться туда, где светло, машет в знак прощания мрачному. — Но я тебя тоже люблю. Передай Персефоне, что в новой серии её сериала не будет поцелуя между влюблёнными. Громко смеясь, Аид провожает Гипноса, пересекаясь взглядом с Хароном. Это суровый старый Харон, являющийся перевозчиком душ умерших. Скорее, в царство поступили новые, совершенно безобидные люди. А Аид смотрит на них с огорчением. Ведь даже сам создатель знает все недостатки и ужасы собственного творения. Сам знает, что тем, кто окажется здесь, будет не так сладко, как раньше. Будет сладко лишь той части человечества, которая не доставляла страданий. И которая не умирала от безысходной злости Зевса. Можно сказать, что даже невинных в этот ужас загоняет Зевс. Беспощадный, критически невозможный в осознании своих ошибок. Аид уже устал думать о том, как это можно изменить. К очередной войне он совершенно не готов.

* * *

1980 год. Посейдон. Тело его огромное, сила бесконечная. Он сидит в машине, смотрит в окно, видит за ним красивый, безумно красивый лес. Крепкие и высокие деревья заставляют его моргать много раз подряд. От чего он находится в таком ступоре? Он в ужасно дорогой машине. Он ужасно богат. Он ужасно нужен этому миру, ведь без него и не будет и дня, как эта планета исчезнет. И почему же великий Посейдон сейчас сидит и не может понять: как ещё этот мир может стать прекраснее? Он влюблён. В эту планету. Безумно. Ему трудно дышать, когда над его головой играет ветер, развевая его мягкие шелковистые волосы. Никто не понимает, что он тоже страдает в этой бесконечной муке под названием жизнь. Но когда он находит смысл остановиться, он понимает то, как его собственные доводы заставляют искорениться в этом желании прочувствовать каждый миллиметр мира всей своей божественной душой. Ноэсу больно. Да, боги тоже страдают. Страдает даже сам Зевс, который утратил прекрасную Семелу, мать своего сына, бога Диониса. Он ведь был сам виноват в её гибели, спасти же её он не смог, потому что неутолимые и неумолимые мойры, богини судьбы, сулили её гибель. Страдает даже Аполлон. Погибла превращённая в лавр Дафна, погибли юные Гиацинт и Кипарис, а их так он любил до собственного солнечного безумия. Страдает Афродита, безысходно страдает от своего горя, ведь умер прекрасный Адонис. Страдает Геракл, который убил своих детей в припадке безумия, убил своего друга Ификла. Он ведь величающий герой, принужден служить слабому и трусливому Эврисфею. Посейдон страдает. Страдает от собственного существования. Вдалеке, справа он видит старика, который держит свою ферму лишь для того, чтобы хоть как-то прокормить внуков. Ситуация совсем плохая, так как денег не хватает ни на что. Его горб, его длинные волосы и борода, которые по седине преодолели цвет бетона его недостроенного дома, заставили Ноэса сглотнуть непонятную людскую боль. Что происходит? Что они создали? Почему так плохо и невыносимо становится, когда замечаешь то, в каком хаосе и несправедливости живут практически все люди? Посейдон до безумия желает это изменить, но это сделать невозможно без согласования с другими богами. Почему он тут только сам, один единственный хочет улучшить жизнь? Ноэс громко хлопает дверью машины, вытирает слёзы рукавом шёлковой рубашки, а от ветра немного съёживается. Прекрасно знает, что так его хочет остановить Зевс. Зевс не желает помощи другим, ведь эти страдания он сам им организовал. Зевс не любит, когда бог воды вмешивается в жизнь людских людей. Зевс не любит, когда Посейдон ходит по этой земле, ведь первый сам знает, что против него сражаться будет слишком трудно. Армия Посейдона превышает армию Зевса в несколько тысяч по объёму и силе. А сейчас тот же самый могучий Посейдон плачет, преодолевая обросшую траву по пути к домику старика. Он хочет ему отдать все заработанные его отелем за последний год деньги, чтобы тот смог достроить маленький домик рядом с лесом. Посейдон искренне хочет, чтобы дети наслаждались этим прекрасным лесом. В его руках небольшая сумка, сумма денег в которой сравнится с тем, сколько бы заработал старик за всю свою жизнь. Ноэс просто оставляет свою помощь на крыльце в момент, когда тот заходит в дом по каким-то делам. Испаряется он с места сразу же, реакцию человека видеть тоже не желает. Он просто уезжает. Далеко уезжает.

* * *

— Нет, конечно же… о чём ты, отец? — выдыхает Элсин, в давлении каком-то прикрывая глаза и притрагиваясь к ним холодными от прохлады на улице пальцами. В Афинах не всегда солнечно, может быть и холодно, но вот тепло, когда на это место ступает Зевс, никогда не будет. Сто лет назад Афины был подвержены аномальной прохладе, потому что здесь свои дни проводил Зевс, ходил по улицам и рассматривал достопримечательности, к строительству которых он когда-то имел огромное отношение. А сейчас стоит посередине беседки одного из кафе в центре. Перед ним Элсин, сглатывает слюну каждый раз, когда тот кидает на него продолжительный взгляд. Перед отцом своим морально умирает. Ему не хватает сил. — Если Сейдон так хочет войну, почему бы его этим не обеспечить? — хмыкает. — Я и так тянул до самого последнего момента. — Папа, не стоит… он… — Постоянно так говоришь, — злобно произносит Зевс, выкидывая фантик от конфеты, которую он не ел, в ближайшую урну. — Думаешь, я ничего не понимаю? Гермес, ты хоть и славился своей прозорливостью, но меня ты никогда не обведёшь вокруг пальца. Как бы ты ни старался это провернуть. — Папа, я знаю… — с испугом выдыхает, когда Джэйсон медленно приближается к нему. — Я твой сын, им всегда останусь. Но… — моргает перед лицом Зевса, а тот так и читает его мысли. Никто укрыться от него не сможет. Ни при каких обстоятельствах. Он всё знает, всё слышит и всё видит. — Дядю так любишь, — фыркает. — Как же ты мог так поступить, сынок? — Я… — Гермес старается не заплакать. Старается не пустить эту предательскую слезу, которая разрушит сейчас всё. Которая разбудит ненависть отца на столько, что спрятаться от его сил станет совершенно невозможным. — Я запретил тебе быть близким с ним? Напомни! — злость. Только злостью питается Зевс. Элсин молчит ещё несколько секунд, старается обдумать надобность его никчёмных сейчас слов. Ему страшно. Он ведь был непоколебимым лгуном, он мог обвести любого вокруг своего пальца. Ему это было настолько легко, насколько вдохнуть свежий воздух Олимпа. Сейчас же он безумно слаб, один разговор с Джэйсоном изящно отвратным давлением отражается на его состоянии. — В 676-ом году, папа. В следующую секунду Зевс начинает непрерывно смеяться. С такой же злостью и ненавистью, как и всегда. Гермес был хорошим сыном. Ключевое слово, что был. Прошло огромное количество лет, Зевс никак не сомневался в его верности, но дети выросли, стали неуправляемыми, а ему приходилось изменять нажитки прошлого только так. Только так: своей злостью. — И что тебе так понравилось в нём? Неужели он лучше отец чем я? — вскидывает правую бровь. — Он… — Элсин шмыгает носом. Готовится признаться или же наврать? — Ноэс – самый добрый. Самый честный. Самый заботливый. Он лучший. И я знаю, что Вы разные, отец, но он мне подарил больше любви. Гермес не врёт. Джэйсон смеётся. Даже ветер повернулся в другую сторону, когда он это сделал. Ему льстит то, что говорит сейчас Гермес. Ему хочется разрушить всё. Но ведь после разрушения зарождается жизнь, тогда в чём смысл? Зевс не хочет что-либо говорить сейчас. Видеть непреклонного на ненависть к Посейдону Гермеса ему не хочется. Он всех наговаривал на то, что злость и ненависть к Ноэсу были обязательными. Но почему к этому не так приступают? Все влюбляются, голову теряют, боготворят, если это прозвучало бы «тавтологично», Посейдона. Каждый относится к нему с трепетом, будто он не только бог, но и самый понимающий, искренний и любящий человек, который в любую секунду поможет и успокоит. Справедливость так и хлещет от Посейдона. Он справедлив ко всем. Не станет делать поблажек, если кто-то серьёзно провинился. Может быть, поэтому он и сторонится Зевса? Поэтому и не видит в нём действительного бога? Поэтому его Зевс заставляет чувствовать ужасную и неповторимую неприязнь? — Папа… Ноэс всегда спасал меня от всего, что происходило со мной. Он всегда следил за моими братьями и сёстрами. — Это причина того, что он для тебя важнее меня? — Одна из, — кашляет Элсин, вытирая слезу голой ладонью. Ему хочется заплакать ещё, но в присутствии грозного отца он этого не сделает. — Я понимаю, но не хочу осознавать, что с твоим приходом всё будет плохо. — Не будет, Гермес, — снова смеётся. С истерикой. И ненавистью, прямо той же самой ненавистью. — Ты слышишь, о чём говоришь? Послушай самого себя, посмотри на самого себя. Ты утопаешь в людских чувствах. Гермес качает головой. Деревянная скамейка, на которой он сидит, в очередной раз прогибается под его весом. Но самое необычное – это то, что сейчас он невесом. Прогибается ли эта скамейка от его людских чувств? Чувства людей имеют вес? Они настолько влияют на мир, что, ещё чуть-чуть, и скамейка сломается? — Папа… помнишь Прометея? — Элсин шмыгает носом, протирает образованную влагу вокруг глаз рукавом, а потом моргает, дабы скрыть свой людской позор. Ведь он бог. Он не может так поступать. — Он похищал огонь для всех людей, ради них он восстал против тебя. Знаешь, что он мне сказал? — Я во всём внимании, сынок, — ядовито проговаривает Джэйсон, прикусывает нижнюю губу и, откидывая в сторону свой дорогущий пиджак, прижимается к краю стола, оперевшись о него руками. — Знай хорошо, что я б не променял Своих скорбей на рабское служение: Мне лучше быть прикованным к скале, Чем верным быть прислужником Зевеса. Джэйсон вскидывает брови. — Один знаменитый человек, его звали Карл Маркс, он сказал: «Прометей – самый благородный святой и мученик в философском календаре», — Элсин сглатывает, — Папа, почему ты такой жестокий? — и прикрывает глаза. — Гермес, послушай самого себя, — Зевс громко смеётся. Где-то вдали из-за этой эмоции людской загремел гром, на родине, в пещерах Крита песок образовал с воздухом красивую диффузию. Всемогущ. Беспощаден. — Ты всегда говоришь мне это, отец, — Гермес встаёт с места, но теперь ему тяжелее на душе. И он это ненавидит. — Мне надоело. Очень надоело. Я страдаю. — Чтобы на встрече богов я не видел твоих эмоций, сынок, — говорит Зевс с яростью в глазах. — Не позволю, слышал? Пора привести всё в порядок. Грозно сдвинет сын Крона свои густые брови, чёрные тучи заволокут небо. Разгневается великий Зевс, и страшно поднимутся волосы на голове его, глаза загорятся нестерпимым блеском; взмахнёт он своей десницей – удары грома раскатятся по всему небу, сверкнет пламенная молния и сотрясётся высокий Олимп.

* * *

«Дикэ». Девушка читает это имя несколько раз подряд. Словно пытается к нему привыкнуть и как-то приучить себя к тому, что употреблять его в таковой повседневной жизни придётся. Новые знакомые похвалили её за неземную красоту и сказали, что были бы не против после работы в офисе угоститься вкусным бурбоном в соседнем баре. Почему бы и нет? Ведь она сейчас вполне свободна, а коллеги по работе так и дают ей возможность почувствовать себя хоть немного человеком. Дикэ – богиня правосудия. Так символично. Символичным её существование здесь и присутствие рядом назвал начальник, в юридическую фирму которого она устроилась работать всего-то месяц назад. Делала она это с сердцем, полного нервов. Будто всё тело стало настолько нервным, лишилось других свойств и качеств, что этот опыт сказался очень ужасно. Но она тут. Работает в топ-компании. Юрисдикция держится именно на ней практически по всей Америке. Дикэ же, красивая девушка, густые волосы которой настолько напоминают греческую богиню, что каждый проходит мимо неё и имеет дело об этом сказать. Чувствуется какая-то аура? Правда? — Добро пожаловать, — дверь наконец ей тоже открывают. Превосходный прибрежный дом так и впускает в себя всякими объятиями, а тот, который открыл ей дверь, стоит в одних шортах, серой футболке, держа в правой руке прозрачно-синий стакан свежевыжатого апельсинового сока. Красота от него так и светится. Лучами яркими, будто он и сам Зевс. Зевс в позитивном ключе, так сказать. — Я скучал по тебе, — Дикэ проходит вовнутрь, кидает быстрый взгляд на изменившуюся обстановку, но ничего про это не говорит. — Мы не виделись два года, хоть я и посещала Олимп семь месяцев назад. — Видимо, не тот посещала, — смеётся. — Ноэс! — смеётся девушка, — Вообще-то, я хотела сказать, что с моим чутьём, знаешь… я прямо так увидела: ты держишь здесь кого-то. И этот кто-то находится тут незаконно, — и щурится. Посейдон громко смеётся, пожимает плечами. — Ну… если учесть то, что он аза полчаса со Средиземноморья добралась до Флориды без американской визы и документов… то да, — щурится. — Поэтому мне нужна твоя помощь. Как её безопасно отправить обратно в Грецию? Дикэ закатывает глаза. Это она и ожидала. Её предположения, действительно, оказались абсолютно верными. Дядя всегда хорошо относился к ней, из-за чего в этом случае ей стоит хорошо отнестись и к нему. Дикэ очень любит Посейдона. И ненароком хочет, чтобы у него была такая же, как у Зевса, власть. Правда, к этому разговору Посейдон не готов. — Я всё разрешу, — смеётся, отмахиваясь рукой. — Надеюсь, ты не напугал пленную? — Да не пленная она моя… — цокает Ноэс, присаживаясь на просторный диван. — Сама знаешь, какое течение я нечаянно устроил в Средиземном. Так получилось, что она по этому течению оказалась в Атлантическом океане. Для мозга океанографа такая скорость в голове не уложится, — Ноэс прикусывает нижнюю губу. — Она была очень близка к вратам Атлантиды. Я это, естественно, почувствовал. Как раз был там и проверял всякие бытовые дела. — А потом переплыл для того, чтобы спасти Атлантиду? — Да, — кивает. — Я это всегда делаю, как знаешь. Правда, не имею понятия, увидела она атлантов или нет? Скорее, нет. Но что-то мне льстит. — Она не сможет увидеть атлантов, если в её крови нет атлантской. Помнишь, я много лет устанавливала процент? Если в крови не меньше тридцати процентов истинной атлантской, то она увидит это место и даже сможет там поплавать. — Думаю, процент довольно низкий, — выдыхает. — Эта девочка… у неё голубые глаза. Теперь понимаешь? — Это ещё ни о чём не говорит. — Ладно, просто избавь меня от неё. Слышала, что Зевс сейчас в Афинах? Он хотел разобраться с Олимпом, — смеётся. — Дебила кусок. — Весь совет против него, Ноэс. — Каждый будет против него, — яростно очерчивает своим взглядом расположенное перед ним окно, за которым красивыми волнами закатывается океан. — Сколько боли он миру этому причинил. За что только его мама тогда спасла… — Насчёт всего этого, почему отец не рассказывает ничего о Вашем детстве? — Дикэ хмыкает. — Конечно же, Крон Вас не ел, это придумали люди. Но… — Тебе правда не рассказывали об этом, Дикэ? — охает Посейдон. — До того, как Зевс одержал победу над отцом, нас держали взаперти и пытали. Все года пытали, не оставляли в покое. Отец Крон был сущим психопатом. И только Зевса мать решила спасти. — А что, если бы не спасла? — Диктаторское царствование Крона продлилось бы вечность. Дикэ вздрагивает. Слышала она о Кроне много всего. Много всего плохого. — Поначалу Зевс был хорошим, Дикэ, — выдыхает. — Но всё началось потом. Он убил моё положительное мнение. — Можешь рассказать, как это случилось? — Нет. — То, что он мучил атлантов? Тот период жизни для Посейдона отражается на глазах мраком и невыразимой болью. — И то тоже, Дикэ. Много всего. Иногда возникает ощущение, что Зевс хуже отца, так ведь? Во многих аспектах это так. — Поэтому ты заключил сделку с Аидом, чтобы Зевс никаким образом не мог повлиять на воды? — Хоть твой отец и могущественен, но да, он не повлияет на воды. Сейчас на его земли повлиять могу очень даже хорошо я. Этого он и боится. Царство Аида тоже под моей водной защитой. — Океан не хочет вмешиваться в такой разрыв отношений? — Океан не вмешивается ни во что, сидит уже тысячелетиями в своём Окленде и не бесится. Мы же не об этом сейчас, — цокает Ноэс, кидает кроткий взгляд на дверь, за которой и лежит в кровати Дэян. Сердце которой полно страха и непонимания. — Ладно, я всё разрешу… станешь еще из-за этого переживать. — Не стану, я не такой, — Посейдон смеётся. — В благодарность тебе подарю печать Зевса. Глаза Дикэ в удивлении превращаются чуть ли не в теннисные шарики. Её волосы почти что дыбом встают, горло начинает перчить, хочется закашлять. Печать Зевса священная. И не может быть такого, что кому-то из богов удосужилось бы её получить. Такого быть абсолютно не может. — Не пугайся, — в своём же божественном репертуаре Ноэс смеётся, подкидывая в воздух мягкую подушку и сразу же хватая её. — Сам он об этом ещё не знает. То, как он изменяет самому себе, уму не постижимо, — выдыхает. — Правда, Дикэ… мне всё равно на него. Видеть не хочу этого дебила в своей вечной жизни. С этим тоже мне поможешь, хоть и избежать скорой встречи на Олимпе не получится. — Отец в Тартар загонит! — Меня? — указывая на себя пальцем, спрашивает Посейдон. — Меня уж точно нет. Вот тебя может, а меня нет. Дикэ прекрасно это знает. Если будет идти против отца, то в Тартаре окажется за долю секунды. Будет с химерами сидеть, жизнь земную обсуждать. Ей приходилось из видений других богов понять, каково там. А там один лишь ужас. Поэтому и прилежной нужно быть, и отца не стоит злить, ведь Дикэ чувствует, как Гермесу уже от этого сложно до умопомрачения становится. Гермес страдает больше всех от рук собственного отца. — Дикэ, прекрасная… ты можешь идти, я зайду к своей гостье, — зевая, проговаривает Ноэс. Он взглядом одним своим божеским даёт понять, что время пребывания её в доме закончилось. Она же, конечно, слушается его. Не стоит забывать о своей жизни, о работе, новых знакомствах. Всё-таки, в какой-то степени её поразила эта людская жизнь. Она втянулась, попробовав лишь раз. Ноэс же, в своём человеческом одеянии, спокоен как никогда. Это он. Отвязываться от существа и имени этого он не планирует по крайней мере до того момента, когда совет всех богов не решит разрушить всё когда-либо существовавшее. Посейдон медленными шагами направляется к той самой комнате. Он не будет отрицать, что ни за каким человеком не ухаживал так, как делает это сейчас. Точнее, это первый человек (?), попавшийся на его пути в таком образе. Затягивать с помощью он не собирается, ведь Дэян завтра уже здесь не будет абсолютно. — Хорошие новости, завтра слетаешь обратно, — хлопая дверью, пролетает в комнату Ноэс. Перед ним лежит забинтованная девушка, явно ожидавшая его скорого прихода с объяснениями. В планшете, который был ей предоставлен в качестве сражения со скукотой, была включена карта мира. Точнее, карта, специализированная именно на океанических течениях. Ноэс ничего не сказал. Действительно, если бы сам оказался в такой ситуации, то обратился бы за помощью к своим знаниям. Учёные основываются лишь на том, что сплошь доказано, проверено и фактом дано. Иначе никак. Поэтому он и видит смысл в исследованиях Дэян. Учёных Посейдон не винит. Они ведь сами против всего беспредела в мире. — Спасибо, я очень… удовлетворена, что так всё образовалось, — сглатывает Дэян. В её словах боли слишком много для осознания. — Меня охватывает паника. Я не понимаю, как я могла тут оказаться. — Может, хватит гнаться за причинами? — вскидывая бровь, произносит Ноэс. Ему откровенно плевать на так называемую боль Дэян. Что она ему даст, если она так по-людски сострадает? Ничего она ему, конечно, не даст. Он и не надеется, что люди чем-то хорошими ему окажутся. — Я благодарна Вашей помощи. — Ким Дэян, разве не каждый бы так сделал? — ухмыляется. Определённо Ноэс знает, что так бы никто не сделал. Он перетащил её на другой берег океана лишь из-за её близости с Атлантидой. Он всегда будет спасать своих атлантов, а весточки потом на суше от сумасшедшей учёной о том, какие красоты она повидала под водой, не хочется. Ведь это будет всемирный провал. Все начнут интересоваться и вникать. И никакие тридцать процентов атлантской крови сейчас не помогут ей. Он не верит, что атлантка так просто могла бы оказаться на суше. Такого не может быть. И Ноэс безумно рад, что вся информация распространена только на уровне мифов. — Я не собираюсь говорить с тобой о жизни, — Ноэс хватается за ручку двери. Дэян видит он в самый последний уже раз. — Желаю тебе хороших исследований. Помоги миру. Спаси океан от мусора, чтобы кто-то другой уже не вмешивался. — Но… — рот Ким приоткрывается, глаза бегают в разные стороны. Она хочет сказать кое-что, но ничего, абсолютно ничего не выходит. Страшно ли ей? — Забудь это как страшный сон. Океан ведь не изучен на все сто процентов, вдруг тебя и правда по течениям занесло? — хмыкая, Ноэс с небольшой ухмылкой (явно довольной после своего высказывания) рассматривает комнату, существо голубоглазой и её неприемлемую дрожь. Посейдон напоминает самому себе, что каждый, узнав о его в самом деле, начал бы так дрожать. Но Дэян дрожит по другой причине, а эта недосказанность Ноэса очень забавляет. Нравится ли чувствовать власть или же у богов это настолько характерная черта, что они не могут от неё избавиться и не смогут этого сделать? Впрочем, неважно. Он засматривается на её глаза снова. Одёргивает себя. — Я буду исследовать океан, я обязательно найду причину того, почему я здесь оказалась! — кивает самой себе Дэян, блокируя экран планшета. Она вся в бинтах и покалеченная, но внутри неё столько сил и уверенности, что такому позавидует каждый. Теперь она отказывается служить своим негативным эмоциям? — Исследуй. Исследуй то, что принадлежит мне. То, чем я управляю. Но не то, ради чего я встаю с постели каждый день и улыбаюсь. Не моих атлантов. Властвует над морями Посейдон, и волны моря послушны малейшему движению его руки, вооружённой грозным трезубцем. Дэян же кидает испуганный взгляд на океан за окном. На то, как перед её глазами образовались волны в несколько десятков метров высотой. Её парализует, она перестаёт двигаться. Угроза ли этого грядущего цунами? От чего Дэян для себя самой так спокойно находится в этой утеплённой её телом постели? От чего она от стоящего недалеко у двери Ноэса не пугается так, как это должно быть? Кто знает, о чём ведает этот мир? Что в этом мире происходит изо дня в день? Кто мы такие? Почему в некоторые моменты просто отшибает разум? Сбой ли этой какой-то там системы? Или же это воля богов? Или же они просто разозлились друг на друга? Можно ли сказать, что из-за этого и происходит весь этот хаос под названием жизнь? Нельзя забывать об одном: мир произошёл из хаоса. Он стал источником жизни. Не скажет ли это Дэян о чём-либо?