Глава 2: Я тону без звука

Сначала это был просто ритм. Изменившийся, но не пугающий. Ёджин старалась не придавать значения — ведь у всех бывают сложные периоды. Стресс, недосып, внутренние барьеры.             Она всё ещё готовила утренний кофе для общего стола, приносила тёплые булочки из ближайшей пекарни. Всё ещё улыбалась, когда встречала Хисына в общей зоне. Всё ещё тихо пела под нос, когда проходила мимо фортепиано. Всё — как обычно. Только без него.             Он будто стёрся. Не внезапно, а постепенно — как следы на песке. Он не писал. Не интересовался, как она. Почти не бывал в общей зоне. Появлялся поздно, исчезал рано. Молча. Будто кто-то выключил свет между ними, но не дал объяснений.             Сону и Ники — теперь ставшие ей особенно близкими — чувствовали это. Они не спрашивали прямо. Но в их взглядах читалось беспокойство. Ники порой пытался вставить в разговор: − Эй, он просто проблемы, вот и напряжен. Вечно в себе. Тупо парень. Забей.             А Сону только молча кивал, наблюдая за ней, как брат, знающий, что боль прячется под слоем спокойствия.             И правда, Ёджин не устраивала истерик. Не плакала на публику. Она просто тихо исчезала — из встреч, из разговоров, из рутинных вечеров.             Она начала вставать ещё раньше. Блок просыпался в восемь — она уже в семь уходила. Без завтрака, без шума. С ноутбуком и наушниками — будто пряталась за делами. Весь день она проводила в корпусах университета, а ночью допоздна сидела в библиотеке. Не потому что нужно, а потому что не могла вернуться. Плюс ко всему, и преподаватели начали загружать её работой: то проекты, то подготовка к семинарам, то просили помочь.             Сон сбился. Она не засыпала до трёх, а просыпалась в шесть. Её организм начал сбоить — но медленно, коварно, не сразу. Сначала — головные боли. Неприятные, но терпимые. Висок начинал пульсировать в середине дня, и боль будто накрывала полушария чем-то тяжёлым. Она принимала анальгин, тёрла лоб, делала вид, что всё в порядке.             Потом — провалы в словах. Однажды на семинаре она не смогла вспомнить слово «композиция». Оно было у неё на языке, она чувствовала его вкус, структуру, но не могла достать. Это было... пугающе. Вся группа смотрела на неё, преподаватель терпеливо ждал, а она стояла и молчала. — Наверное, я не выспалась, — слабо улыбнулась она. Смех в голосе. Как защита. И такое повторялось не раз.             Она списала всё на усталость. Только усталость. Это же нормально — когда ты много работаешь. Когда на пределе. Когда...             Однажды вечером, после долгого дня, она зашла в свою комнатку, не включая свет, и рухнула на кровать. Лежала, глядя в потолок. Сердце колотилось медленно, в теле было ощущение липкой ваты. Она чувствовала себя, будто утопает.             В темноте, прислушиваясь к звукам за стенкой, она различала — Ники смеётся, Сону греет чай. Иногда они заходили к ней, предлагали посмотреть дораму, сыграть в настолки, выйти в кафе. Она благодарила, но отказывалась. Не потому, что не хотела. А потому, что не могла. Даже улыбаться стало трудно.             Через несколько дней случилась первая рвота. Всё как обычно: лекции, короткий перекус, очередной доклад. Но вечером, когда она возвращалась с библиотеки, её накрыла волна резкой тошноты. Прямо в лифте. Она успела выбежать, добежать до туалета и согнуться над раковиной.             Вышло почти ничего — только кислота, слёзы, воздух. И ужас. Она сидела на полу, вжавшись спиной в кафель, и впервые по-настоящему испугалась. В голове вспыхнула мысль: это не просто усталость.             Но уже через час она вернулась к ноутбуку. Как будто ничего не произошло. Потому что так проще. Потому что если признать — придётся действовать.             Через пару недель началась потеря веса. Сначала — едва заметно. Штаны стали свободнее сидеть. Потом — рубашки начали висеть на плечах. Она смотрела в зеркало и всё чаще не узнавала себя. Бледная кожа. Тусклые глаза. Резко очерченные скулы. Под глазами — серо-синие круги. Кожа на губах потрескалась от обезвоживания. Вены стали тонкими, выпирающими. Руки дрожали от пустяков.             Сону это увидел первым. Он, не говоря ни слова, как-то вечером принёс ей тарелку риса с курицей. Поставил на стол. − Просто поешь. Потом всё остальное.            Она молча кивнула. Улыбнулась. Сделала пару глотков. Потом — в туалет. Опять рвота. Тогда она начала притворяться, что ест, когда кто-то был рядом.             В моменты, когда боль становилась невыносимой, она зажималась в пледе, скрючившись, и просто стонала в подушку. Беззвучно. Она не кричала. Не звала на помощь. Только плакала — так, чтобы никто не слышал. Ей казалось, что если она скажет вслух — всё станет реальным. А пока молчит — это просто её внутренний кошмар. Временный. Проходящий. Но кошмар становился всё крепче. Как будто стены её мозга медленно сдвигались.             Иногда ночью она выходила в общий холл. Туда, где фортепиано. Садилась на скамеечку. Коснулась клавиш. И не играла. Просто сидела. Дышала. Ждала, пока сердце перестанет сжиматься от боли и тоски. — Пожалуйста, пусть всё это пройдёт, — шептала она. — Я ведь просто хочу быть... как раньше.             Но «как раньше» уже уходило. Как песок сквозь пальцы. И никто не видел, как она тонула. Без звука. Без крика. Словно исчезала − комната за комнатой. И никто ещё не знал, как мало у неё осталось.