Глава 3: Красная нить

Иногда ей казалось, что она живёт во сне. Не в том — светлом и воздушном, где можно летать, — а в том тягучем, липком, где всё вокруг медленно умирает, а ты — лишь зритель. Или заключённый. Никто не знал, как сильно изменился её мир.             Снаружи всё казалось в порядке. Даже если она теряла концентрацию на паре — это ведь с кем угодно может случиться. Если не приходила на ужин — можно подумать, что занята. Если глаза всё чаще смотрели сквозь людей — ну, бывает, просто в своих мыслях. Но внутри... всё рушилось.            Боль стала постоянной. Она уже не пугала, не удивляла — она просто была. Как тень. Каждое утро Ёджин просыпалась с ощущением, будто кто-то надавливает на её череп изнутри. Висок пульсировал, как гвоздь, вбитый в кость. В глазах — мутно, в ушах — звон.             Она уже перестала верить, что это просто стресс. Рвота становилась регулярной. Сначала — раз в пару дней. Потом — каждый день. Иногда дважды. Даже стакан воды не держался в желудке. Она начала носить с собой мятные леденцы, жевала их, чтобы хоть как-то подавить приступы, но это помогало только на несколько минут. После еды — боль, тошнота, обморочная слабость. Иногда — дрожь по всему телу. И каждый раз она повторяла: — Только не сейчас. Терпи. Немного ещё.             Она становилась всё тише. Медленнее. Иногда забывала, зачем пришла в аудиторию. Иногда садилась, и не могла вспомнить, что хотела сказать. Мозг стал похож на разбитое зеркало — осколки мыслей, в которых больше не отразиться.             Она начала скрываться. Понимала, что слишком заметна. Что слишком пугает. Потому избегала света, людных мест, на парах садилась на последний ряд. Даже в общих зонах старалась появляться как можно реже. Отговаривалась. Пряталась в своей комнатке. И постепенно комната стала её гробницей. Иногда она не могла встать с кровати. Просто лежала, смотря в потолок, слушая, как мир живёт за стенкой.             Сону и Ники смеялись, спорили о какой-то глупой игре, звали друг друга в магазин. Звук жизни был рядом. Но не с ней. Хисын… он по-прежнему избегал. Не нарочно, не злобно. Просто… не был рядом. Но всё же иногда пытался заговорить. Но Ёджин уходила, чтоб он не заметил её состояние.             В одну ночь всё стало по-настоящему страшно. Она проснулась от боли. Резкой, режущей, как лезвие. Сначала подумала, что это просто очередной приступ — примет таблетку, переждёт, станет лучше. Но боль усиливалась. Волнами. Она села на кровати — и тут же её качнуло. Потемнело в глазах. Ноги дрожали, как у ребёнка.             Ёджин кое-как доковыляла до ванной, зажав рот рукой. Склонилась над раковиной — но ничего не вышло. Только горечь и воздух. А потом — резкий хруст в виске. Звон в ушах. И… тёплая влага. Она нащупала под носом — пальцы стали красными. Кровь.             Её ладони покрылись алыми полосками. Кровь текла по губам, капала на футболку. Зрение двоилось. Она прислонилась к стене, села прямо на холодный кафель. Лёгкий звон воды в трубах звучал как ревущий океан.             Ей стало страшно. Не от крови. А от того, как естественно она восприняла происходящее. — Так вот оно… начинается.             Когда всё чуть утихло, она молча встала. Смыла кровь с лица. Постирала футболку прямо в раковине. Протёрла кафель.Открыла аптечку. Вынула старую прокладку от носового кровотечения, зажала ноздрю. Подождала. Вытерла зеркало. Посмотрела на себя. Была тишина. Только взгляд − выжженный, стеклянный. Она даже не плакала. — Нельзя сейчас. Не время паниковать. Нужно только узнать наверняка.             На следующий день, тихо, никому не сказав, она записалась на МРТ.             Кабинет был холодным. Стены − белыми. Стул − неудобным. Врач долго листал снимки. Что-то сверял, молчал, что-то вводил в компьютер. Наконец, поднял глаза. — Опухоль. Височная доля. Скорость роста высокая. Глиобластома. Высокой степени злокачественности.             Ёджин только кивнула. Слово «рак» не прозвучало. Но оно было в воздухе. В каждом взгляде. В тишине между словами. — Сколько? — спросила она, и голос её прозвучал слишком спокойно. — С немедленным лечением — около полтора-два года. Иногда чуть больше. Без — несколько месяцев.             Она всё поняла. Слишком быстро. А потом тихо спросила: — Лечение − это больно? – спросила она.             Он не стал врать. Просто посмотрел в глаза. Там была жалость. А значит — да.             Она шла обратно по университетскому двору, слушая, как мокрый снег хрустит под ногами. В руках − пакет с выписками. В ушах − ветер. Глаза смотрели вперёд, но ничего не видели.             Она уже знала, что никому не скажет. Ни родителям, ни друзьям, ни Хисыну. Она видела их лица в голове — растерянные, убитые, кричащие от бессилия. Не хотела, чтобы они жили с этим. Не хотела жалости. Не хотела быть «той, что умирает». Лучше — пусть думают, что она просто устала. Что стала отстранённой. Что изменилась. Но они не будут плакать над ней при жизни.             И в тот вечер, вернувшись в комнату, она достала пакет с документами и спрятала его между учебниками, в папке с надписью «Теория личности».             Она продолжила жить. Тихо. Медленно. С каждым днём становясь всё легче. Потому что в ней оставалось всё меньше жизни.             От лица Хисына. Он замечал всё. Не сразу, не резко. Это было похоже на утренний туман: вначале ты думаешь, что всё в порядке — просто немного затуманено. А потом осознаёшь, что уже не видишь ни дороги, ни горизонта. Только себя. И пустоту.             Ёджин изменилась. Хисын не мог точно сказать, когда. Но знал, что та версия её, к которой он привык — теплая, смеющаяся, с брызгами света в голосе — начала исчезать. Сначала перестала заходить в его комнату просто поболтать. Потом перестала оставлять для него сладости на общем столе. Потом — просто перестала быть рядом.             Он пытался не придавать значения. Уговаривал себя: «Она занята. Она взрослеет. Мы все меняемся. Всё нормально.»             Но было не нормально.             Она больше не оставалась с ними в холле. Не смеялась над глупыми шутками Ники. Не подхватывала его пение на фортепиано. Даже голос её стал другим — тихим, будто из глубины колодца. И самое страшное — когда он пытался что-то сказать… она уходила. — Эй, Ёджин, всё нормально? Ты какая-то… — он как-то начал, осторожно, почти шёпотом, подходя в холле, когда она перебирала какие-то ноты на диване. — Прости, мне надо идти. Преподаватель ждет отчёт, — слабо улыбнулась она и поднялась, не глядя ему в глаза. Он остался стоять один. — Ты давно не была на студии. Скучно без тебя, — сказал он ей в столовой, когда случайно столкнулись. — Да, времени вообще нет. Извиняй, − И снова − исчезла. — Может, просто погуляем? Пятнадцать минут. Без повода. — попытался однажды ночью, стоя у её двери. — Голова раскалывается. Хочу поспать.             Ложь. Он знал это. Она не спала по ночам. Свет под дверью её комнатки горел до рассвета. Он не знал, почему она уходит. И потому не спрашивал больше.             Каждый раз, когда она отворачивалась, он чувствовал, как внутри него рушится что-то важное. Он хотел подойти, взять за руку, сказать: «Я здесь. Я всё вижу. Позволь быть рядом». Но не решался. Потому что боялся.            Боялся того, что чувствовал к ней. Боялся, что если скажет — всё испортит. Что их дружба рухнет. Что она оттолкнёт. Что она не чувствует того же. Потому начал отдаляться первым. Надеялся, что если он станет реже появляться, тише говорить, менее вовлечённым — то чувства сойдут на нет.             «Просто время. Это просто влюблённость. Пройдёт.»             Но не проходило. Особенно когда видел, как другие с ней говорили. Особенно когда ревновал.             Тот день, когда он оттолкнул её, жёг его изнутри.             Утром он услышал в аудитории, как один из однокурсников — парень с потока, с которым Ёджин часто работала по проектам — рассказывал, что она ему нравится. Да ещё и в компании, как будто это развлечение. Как будто это нормально. — Да блин, у неё просто глаза такие… Я ей уже в кино намекнул, вроде не отказалась.            Хисыну тогда стало душно. Весь день он пытался выбросить это из головы, но не мог. Мелькали сцены — как она улыбается тому при дурку, как её глаза светятся, как то однокурсник берёт её за руку.             А потом он вошёл в блок. Уставший. На нервах. И она… подошла. Как всегда. Нежно. Осторожно. С теплом. Не чтобы навязаться. Не чтобы что-то требовать. Просто — быть рядом. И вот тут всё сорвалось. — Ёджин, давай без этого, а? Бесит уже.             Слова вылетели до того, как он их осознал. Сухие. Жёсткие. Он даже не посмотрел на её лицо. Просто прошёл мимо. Захлопнул за собой дверь. И…сел. А потом — долго смотрел в пустоту. Так проходили дни, месяцы.             В груди было тяжело, как будто проглотил камень. Он ненавидел себя.За то, что сказал. За то, как посмотрел. За то, что молчал так долго. Но сильнее всего — за то, что ничего не сделал, когда она начала исчезать.             Потому что сейчас... он чувствовал, что её теряет. Но не знал, почему. И только надеялся, что ещё не поздно. «Я всё ещё люблю тебя»...