Часть 2

POV Айзек Стоять на собственных ногах – это странное ощущение. Не такое, как раньше. Тело слушается с трудом, будто кто-то натягивает марионетку за ниточки. А это тиканье в груди... от него никуда не деться. Но ради Франсуазы я готов был на всё, даже на это. Тайлер смотрел на меня, и в его взгляде читалась целая буря: отвращение, страх, но главное – тлеющая искра надежды. Этого было достаточно. — Ну что, Тайлер, идем искать твою маму? – Мой голос звучал чужим, прокуренным и хриплым. Он молча кивнул, сжав кулаки. Вид дяди-зомби явно будоражил его нервы. Ничего. Нам было не до сантиментов. — Она не в больницах, куда ты звонил, – я медленно повернулся, мои новые суставы скрипели. — Её там и не могло быть. Если бы её нашли официально, мы бы уже давно знали. Значит, нашли те, кто не стал никому говорить. Или… хотели избавиться от улики. Тайлер побледнел. —Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что её падение могло быть не несчастным случаем. А если это так, то того, кто нашел тело, могла охватить паника. Его не отвезли в морг, его… спрятали. Пока не решат, что делать. — Где? – в голосе Тайлера прозвучала сталь. Мысль о том, что с матерью могли поступить подобным образом, зажгла в нем ярость. Хорошо. Гнев лучше страха. — Лес вокруг Невермора огромен и стар. Идеальное место, чтобы что-то… или кого-то… потерять. Мы ищем там. Мы покинули мрачный, пустой замок и углубились в чащу. Лес жил своей жизнью, он был полон звуков, но для нас с Тайлером стояла оглушительная тишина. Он шел впереди, вглядываясь в каждую тень, каждую кочку. А я… я слушал. Не ушами, а чем-то другим. Той самой связью, о которой говорил. Она была слабой, как далекая-далекая радиостанция, сквозь которую прорываются одни помехи. Но она была. И она вела нас. Мы шли больше часа, и уже начало смеркаться, когда Тайлер резко остановился. — Слышишь? – прошептал он. Я услышал. Не связь. Жужжание. Настойчивое, громкое жужжание мух. Мы бросились вперед, раздвигая колючие ветки кустарника. И нашли её. Она лежала в небольшой ложбине, прикрытая сверху сломанными ветками и сухими листьями, будто впопыхах пытались замаскировать. Одежда была в грязи и пыли, лицо бледное, но удивительно спокойное. Казалось, она просто спит. Но это был не сон. Что-то металлическое и холодное внутри меня на мгновение сжалось, заставив шестеренки в груди пропустить один такт. Я резко взмахнул рукой, даже не касаясь веток. Слабый, едва заметный фиолетовый отблеск — и весь хворост, все ветки, укрывавшие ее, словно подхваченные порывом ветра, разлетелись в стороны, очищая пространство вокруг. Тайлер с криком, похожим на стон, бросился к ней, стал ощупывать запястья, ища пульс. — Она жива! – выдохнул он, и в его голосе было столько облегчения, что я почувствовал, как что-то внутри меня, давно замершее, дрогнуло. — Слабый, но есть! Кто мог так поступить?! — Тот, кто очень испугался, – холодно констатировал я, окидывая взглядом место, с усилием отводя взгляд от ее бледного лица. — Сейчас главное – её жизнь. Я шагнул вперед и, без лишних усилий, с какой-то неестественной, почти жуткой бережностью, поднял её на руки. Моё новое тело не чувствовало усталости, не чувствовало тяжести. Оно было идеальным инструментом для этого. Она показалась такой легкой, почти невесомой. Слишком легкой. — Идем, – бросил я Тайлеру, который смотрел на меня широко раскрытыми глазами, — машина недалеко. Дорога обратно к машине показалась вечностью. Каждый шорох заставлял нас вздрагивать. Но мы добрались. В «Св. Игнатии» этом мрачном, похожем на монастырь здании, нас встретила регистраторша с ледяными глазами. —Палата есть. Предоплата, – сухо бросила она, даже не взглянув на тело на моих руках. Тайлер замер в нерешительности, но я уже доставал из внутреннего кармана своего потертого пиджака толстую пачку банкнотов. Я положил её на стойку. — Это должно покрыть первые расходы, –проскрипел я. Женщина бесстрастно пересчитала купюры, кивнула и молча указала на коридор. Нас проводили в палату. Когда врачи ушли, занявшись Франсуазой, Тайлер не выдержал: —Откуда у тебя столько денег? Ты же... ты же... — Я же был мертв? — я закончил за него фразу. — Да. Но мои старые... деловые партнеры — нет. Вернее, теперь уже нет. Несколько лиц, которые были должны мне за старые услуги. Я наведался к ним первым делом, едва мои ноги смогли нести меня. Они не ожидали меня видеть. Особенно те, кто уже плавал лицом вниз в городской канализации. Очень великодушно с их стороны было одолжить мне свой кошелек. На вечные времена. Тайлер сглотнул, понимая, что лучше не углубляться в детали. Мы остались с ним одни в палате. Он сидел у кровати, держа её руку в своей. Я стоял у окна, глядя на темнеющий город. Тиканье в моей груди было единственным звуком, нарушавшим тишину. Оно отмеряло секунды, которые она проводила в этом пустом сне. — И что теперь? – тихо спросил Тайлер, не отрывая взгляда от матери. — Мы нашли её. Но она… не здесь. — Теперь мы ждем, – так же тихо ответил я. — И мы будем с ней говорить. Каждый день. Рассказывать ей о своих днях, вспоминать хорошее. Иногда… иногда сознание слышит больше, чем кажется. Ей нужен якорь, чтобы найти дорогу обратно. Этим якорем будем мы. Оба. Он посмотрел на меня. В его взгляде уже не было ненависти. Была усталость, боль и смутная надежда. — Ты же не уйдешь? – вдруг спросил он. Я повернулся к нему. Моё лицо вряд ли могло выразить что-то кроме гримасы, но я попытался. Мысль о том, чтобы оставить ее снова, даже такую, была острее любого ножа. — Я дал обещание. Сначала спасти её. Я никуда не уйду, Тайлер. Семья должна держаться вместе. Особенно когда одному из её членов… требуется заводной ключ. Впервые за этот долгий день я увидел, как уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбнуться. Мы оба повернулись к Франсуазе. Долгая ночь только начиналась. Но впервые за долгое время мы встречали её не в одиночку. --- Палата тонула в серых сумерках. Тиканье аппаратуры, измеряющей жизнь Франсуазы, сливалось с мерным тиканьем в моей груди в какой-то жутковатый, завораживающий дуэт. Прошло уже несколько дней. Тайлер сидел у кровати, как изваяние. Он приходил каждый день, подолгу молчал, держа мать за руку, иногда что-то шептал ей – о школе, о погоде, о пустяках. Но стоило мне сделать шаг или издать звук, его спина тут же выпрямлялась, а лицо становилось каменным и отстраненным. Он прощал мне существование ради нее, но не более. Я был для него не родней, а необходимым инструментом, странным и неприятным. Я стоял у окна, наблюдая, как последние лучи солнца золотили ее неподвижные черты. Она всегда любила закаты. Тайлер встал, потянулся. —Я пойду. Завтра утром приду. Он бросил это в пространство,даже не взглянув на меня, и вышел, тихо прикрыв дверь. Тишина в палате стала еще глубже, нарушаемая лишь ритмичным биением наших с ней механических сердец. Я медленно подошел к кровати и опустился в еще теплое кресло. Она не менялась. Все так же бледная, все так же далекая. Я смотрел на ее лицо, и внутри, сквозь холод металла и шестеренок, пробивалась старая, знакомая боль. Та самая, что свела меня в могилу в первый раз. Я потянулся и осторожно, кончиками холодных пальцев, коснулся ее руки. Никакой ответной теплоты, лишь гладкая, прохладная кожа. — Франсуаза... — мой голос прозвучал особенно скрипуче в полной тишине, сдавленно. — Я не знаю, слышишь ли ты меня там. Надеюсь, что нет. Надеюсь, тебе снится что-то хорошее. Я замолчал, собираясь с мыслями. Слова давались трудно. — Но если ты все же что-то чувствуешь... знай, что я здесь. Живой. Ну, или настолько живой, насколько это теперь возможно. — Горькая усмешка исказила мои черты. — Ты всегда хотела меня увидеть... ну вот. Я перед тобой. Не самый приятный вид, я понимаю. Но я здесь. Я посмотрел на дверь, за которой скрылся Тайлер. —И он здесь. Твой мальчик. Франсуаза. Сильный. Упрямый, как ты. Ненавидит меня сейчас всеми фибрами души... и, черт возьми, я не могу его винить. Я наклонился чуть ближе, понизив голос до шепота, будто делился страшной тайной. –Он приходит каждый день. Сидит с тобой. Говорит. Ты должна это слышать. Ты должна вернуться к нему. Ему нужна его мать. Моя рука сжала ее пальцы чуть сильнее, но боялась причинить боль. —Так что хватит спать. Прошу тебя. Очнись. Посмотри на нас. Ты можешь сделать это. Прямо сейчас. Я замолк. В ответ была лишь тишина и монотонный писк аппарата. Ни признака, что мои слова долетели до нее. Лишь пылинки танцевали в луче заходящего солнца, падавшем на ее лицо. Я откинулся на спинку стула, и чувство полнейшего бессилия на мгновение охватило меня. Казалось, даже шестеренки в груди закрутились медленнее, тяжелее. Но я не уходил. Я просто сидел, охраняя ее сон, как страж у врат между мирами, надеясь, что однажды эти врата распахнутся.