I.

После всего была… Темнота. Мокси кое-как приподнялся, с силой, немногой, практически не возвращающейся из-за череды ударов, упираясь ладонью в стену. Коленом ощущал тепло — надавливал Блитцø на бедро или бок. Заключил, как в замедленной съёмке: всё-таки — на бок. Блитцø зашипел под его костями, тычась вслепую не то в плинтус, не то в дверной косяк. Кровь лупила во лбу, обратно отдаваясь в ушибленном о пол затылке. Мокси вздрогнул от судорожных выдохов Блитцø на своём локте. — Нас… — впервые — после всего — смог выцедить Мокси, — …швырнули. — Как двухгодовалых детей, — сдавленно отозвались выдохи. Мокси попытался оторвать колено от бока Блитцø. Выстрел грохотал по барабанным перепонкам, будто горное эхо. Оба они до сих пор слышали его. Их не то, что «устранили» — их скоропалительно обошли. Как лужу на ровной дороге. Просто обогнули кругом. Как… Иррелевантный шум. Шума у них — не было. Поначалу. — Не видать ни зги, — прохрипел Блитцø, когда они, подпирая друг друга, с раскалывающимися головами нащупали лестницу вниз. — Он нам… глаза… выколол?.. Мокси не ответил. Не успел. Шум отозвался раньше. Изначально — лепет. Вопросы. Недоумение. Ожидание очередного трюка или нового шоу. После — всё, что произошло на площади, добралось досюда. Мгла снаружи ничем не отличалась от мглы изнутри. Ничем не отличалась от — сомкнутых век. Вдвоём наполовину вышли, а на вторую половину — выползли из домишки, то и дело напарываясь на углы. Мокси искал пальцами продольные линии облупливающейся краски на улице. Ладонь его, даже не подранную, внешне полностью целую, предельно странно — и абсолютно беспричинно с учётом произошедшего — некрупно кололо. — Я… не вижу, — слабо выговорил Блитцø нечто, значительно весомее напоминающее бормотание. — Совсем… ничего не вижу… Его нехарактерно тихий голос оказался поглощён голосами окружными. Самих голосов в звуках этих различалось мало. Куда заметнее — какофония; лютое дурное варево. Накалённая, слипшаяся слуховая масса визгов, стенаний, имён, бредней и рыданий. В подавляющем большинстве своём — рыданий. Не разобрать, детских, взрослых; у кого голос изначально был пониже — у тех выходил глубинный и от этого гораздо более ополоумевший рёв. В покосившуюся стену неподалёку кто-то на скорости влетел. Случайный свет вспыхивал то там, то здесь, выхватывая мокрые, перекошенные в панике и тошноте лица. Всё коренное население, все, приехавшие поучаствовать в играх, все, посетившие фестиваль, — теперь метались по сторонам, слепо, едва не безумно, рыдая и вопя в беспроглядной мгле. Мокси никогда ранее не встречал такую. Она — загущённая, как настоявшийся сироп. Концентрированная. Если долго вглядываться — будто… Живая. Даже в мире у людей такой ни разу не было. — Это… мы? — Блитцø всё ещё опирался на его лоб; Мокси поддерживал своё колено о его голень. — Он? Это всё из-за… этого? Стенания кругом слились в цельную и всеобщую сверхистерию. Вдвоём они остановились не настолько близко, но Мокси оказался уверен: кто-то уже трижды поспотыкался о тело князя. Со сквозной дырой в висках — или, быть может, через лоб и затылок; или — с пулей, так и оставшейся в черепе. Мокси не смог заметить. Не мог теперь различить. — Не… знаю, — чуть не беззвучно выдавил он, сам — ясно слыша, как дети лет до двенадцати верещат в слезах сжавшейся толпой. — Я не знаю… Они стояли, полувертикальные опоры друг для друга; оба — недостаточно эффективная физическая помеха. В сути своей — всецело невалидный воздействующий фактор. Мокси физически, стуком в затылке и резью в ладонях — откуда; каким образом? У него не нашлось ресурсов обратить внимание, — ощущал теперь, как воплотилось его прессующее, занозное, удавливающее предчувствие, не покидавшее его с момента самого их совсем недавнего прибытия в эту совершенно рыжую и в равной мере выжженную пустошь. Представшую им топко-чёрной. Проекции полной Луны прямиком из чужой реальности в этот раз не было. Фестиваль завершился форс-мажором, когда для всех присутствующих главным фокусником в кульминации вечера стал не князь, а всего-то кто-то один, у кого с собой всегда имеется фонарь.