II.

Поддерживать темноту изнутри не оказалось настолько затруднительно. При перманентной кромешной темени снаружи. Плинтус всё ещё остался. Мокси ранее порывался его перекрасить — не успел. Уже — и напрасно. Всё равно с такими редкими, исключительно необходимыми всполохами любого рода света, плинтус почти и не видно. В давно заброшенных и опустошённых офисах свет не горит. Все окна — заколотили. Металлическими пластинами. В самом начале. Медикаменты, оружие, помимо того, что непременно с собой, даже чашки с чаем по задумке создателей, в их случае — для питьевых лекарств от всего подряд, — под половицами. Штукатурка всё так же со своим постоянством сыпалась с потолка на их единственную тумбу. Какая Блитцø изначально не нравилась — из какой бездны Мокси её притащил. Теперь Блитцø сидел на ней, не имея нервов глядеть на своё предыдущее, им же — на более актуальные нужды разобранное кресло. Штукатурка всё так же осыпалась. Мокси её старательно вытирал. Они успевали здесь относительно мало — работали оба вновь без разбора, где, сомнительно, выдумывая на ходу имена и лица, возвращаясь в скрупулёзно подбираемое разное время, окольными путями, захламлёнными объективно или «заклеймёнными» в общем трактовании ходами. Мокси грел воду горелкой — заброшенные офисы исчезнувших наёмников не должны получать счёт за электричество. «Какой, нахуй, счёт за электричество? — вспылил тогда Блитцø, залезая на тумбу. — Кому они вообще, блять, по нему платят-то?» Сейчас он сидел всё там же — без злости. В голосе — практически без ничего. Мокси протёр поверхность перед этим. Всегда протирает, когда может. Блитцø не запачкает брюки. Того пуще. «Зато в тумбе можно прятать книгу, — предположил тогда сам Мокси; заметно ёжась от осознания, что произносит. — Чтобы её вне дел поменьше видеть…» Блитцø фыркнул. Снисходительно. Книгу в тумбу впихнул. После — засовывать сделалось нечего. Они утянули книгу как можно дальше от своего оставшегося места почти сразу же, едва в полной мере сформировали представление, насколько бесповоротно — темно. Блитцø упорно и неуклонно предлагал её уничтожить — Мокси в равной мере упорно и неуклонно отвергал любые, даже самые отдалённые, предложения подобного рода. Вдруг… Привлекут к себе внимание людей-магов, птиц-магов — или ещё что похуже… Убеждённость Мокси восторжествовала. Они избавились от книги давным-давно — насколько «давным-давно» отныне является валидной формулировкой. К тому времени сама книга из артефакта и без их причастности была обращена в бессмысленное нагромождение материалов и символов — откровенную макулатуру. Мокси выхватывал информацию, как смог: новопровозглашённый регент, как же его звали, обрубил все магические возможности пересечений с людской реальностью; чтобы вдобавок разруха оттуда не ударила по их и так всесторонне пошатнувшимся конструкциям… Всего. Выражение «всесторонне пошатнувшиеся конструкции всего» с завидной точностью отвечало их нынешней действительности. Мокси выдохнул, оттирая свою штанину. Блитцø ударил подошвой по боку тумбы. — Надо было эту паскудную книженцию сохранить, — глухо донеслось из-за плеча. — Сгодилась бы подушки набить да пылюку отдраивать. Книженцию Мокси сбросил в заваленный органическими отходами кювет за четыре яруса вниз отсюда. Магам-людям нет дела до этого места. Особенно — без… «Убийственных услуг». Это… не в крайней степени плохо. Магам-птицам нет дела до этого места втройне. И вот это… Мокси разгладил ткань. Это — даже… Отчасти — благо. Как они настрадались с этой треклятой книгой. И теперь — Мокси продолжал ходить в выглаженном фраке вне кратковременных унизительных работ, намеренно направляя ресурсы на это; Блитцø аналогичным же образом продолжал носить свою абсолютно неуместную в наступивших реалиях обувь. Никому не было дела до этого места. Стреляными гильзами все гроши уходили. Не нападение. Самозащита. — До какой крайности? — безвесело усмехнулся Блитцø, огрев тумбу ещё раз, но — всё всегда показательно; не по-настоящему; она у них одна. — Так и будем до конца дней своих рыскать по помойкам да прятаться под половицами? А, Мокси? А? А? Блитцø рассмеялся — наигранно и коротко; с нескрываемым сбитым дыханием. — Мы умеем убивать, — без всяких эмоций выдал Мокси, расфокусированным взглядом упёршись в свои пальцы. Так и оставшиеся невредимыми после той беспричинной и до сих пор не объяснённой им с логической точки зрения рези. — Людей! — он покачнулся; тумба подалась сюда-туда. — Живых! Далеко! Там! А здесь… — запнулся. Вздёрнул плечи. — Таких же, как мы? Отсыревшие куски пайков из бараков воровать? По углам у детей отбирать сухари? Он сдавленно зашипел. — Что ты молчишь?! — хвост хлестнул по доскам. — Таких, как мы, кромсать стремишься?! Мокси прижал свой — к колену. Чтобы не мотался. — Я… Кресло отца встало перед глазами очерченной пастями и рогами со стен тёмной массой. — Я тоже, — выдавил Блитцø, вцепившись пальцами в тумбу так — предплечья дрогнули. — Я не… не хочу, Мокси. Я… не буду. Мокси распрямил перед собой свою лежащую штанину. Блитцø больше ничего не говорил — ритмично стучал до сих пор сохранённым карандашом по фляге, откуда допил неясную бурду. Вопреки бурным протестам Мокси ранее. Они носили выглаженный фрак и нелепую теперь обувь. Книга затерялась где-то в огромной полутоксичной свалке. В заброшенном офисе исчезнувших наёмников, в месте, не упавшем ровным счётом поболее и никому, естественно, свет не горит — и осыпающаяся штукатурка с тумбы не протирается. Всё так же. И плинтус не перекрашен — всё так же. Людей-магов в ярусе Гордыни продолжают физиологически убивать: незримо и независимо ни от каких неподконтрольных обстоятельств извне — всё так же, как и последние пятнадцать лет.