!!!

***

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, разбудил Чэн Сяоши. Он моргнул, пытаясь вспомнить, когда же наконец уснул. В памяти всплыли строчки из ночного с Лу Гуаном чата, его смайлики, глупые шутки Сяоши и это новое, такое теплое прозвище - Гуан-Гуан. Он улыбнулся, потянулся и с неохотой выбрался из-под одеяла. Предстоял долгий день.

***

В душе всё ещё звучал его голос, каким я его себе представлял — спокойный, бархатный, немного уставший. Таким он говорил вчера в кабинете, таким он писал сообщения. Чэн сяоши торопился собраться, сам не понимая, почему ему так не терпится увидеть Лу гуана. Ведь по сути - просто отнести бумаги, которые попросила передать его ассистентка. Но нет, дело было не в бумагах. Ему хотелось снова увидеть тот особенный свет в его глазах, когда он смотрел на меня, словно видел не просто человека, а что-то большее. Его музу. От этой мысли по коже бежали мурашки, и становилось одновременно и радостно, и смущенно. По дороге Чэн Сяоши заскочил в небольшую кофейню, купил два капучино. Свой - с двойной порцией сиропа, его - просто черный, без сахара. Он вчера в переписке обмолвился, что пьет только такой. И Сяоши это запомнил. Студия Лу Гуана находилась в тихом переулке, в старом, но ухоженном здании. Сяоши постоял пару секунд у двери, отдышался, будто бежал сюда, а не ехал на такси, и постучал. Тише, чем вчера. Боялся нарушить его возможный творческий порыв. – Войдите, – раздалось из-за двери почти сразу. Он толкнул дверь и замер на пороге. Комната была залита утренним солнцем. Пылинки танцевали в лучах, падающих на пол, заваленный бумагами и эскизами. А посреди этого творческого хаоса стоял он. Лу Гуан. Он был босиком, в простой белой футболке и мятых тренировочных штанах. В одной руке он держал кисть, другой поправлял холст на мольберте. Он обернулся на стук Чэн Сяоши, и на его лице, уставшем и бледном, появилась легкая, почти неуловимая улыбка. – Сяоши, - произнес он, и моё имя в его устах прозвучало как что-то знакомое, давно привычное. - Ты пришел. – Я… да, – выдавил из себя он, чувствуя, как глупо это звучит. - Принес бумаги, которые вы просили. И… кофе. На всякий случай!! – он протянул бумажный стаканчик. Лу Гуан отложил кисть, медленно подошел и взял его. Его пальцы слегка коснулись рук Сяоши, и по руке пробежал разряд тепла. – Спасибо, - он пригубил кофе, не отводя от него взгляда. Его глаза, такие пронзительные и внимательные, изучали меня, будто ища новые детали, новые черты. - Я почти не спал. После нашего разговора… в голову наконец-то полезли идеи. Спасибо тебе. Чэн Сяоши стало не по себе от такой искренней благодарности. Он лишь был собой. Что в этом могло быть такого вдохновляющего? – Не за что, Гуан-Гуан!!, - выпалил он и сразу же покраснел, поймав его удивленный, но довольный взгляд. Он кивнул на мольберт. – Хочешь посмотреть? Он, конечно же, хотел. Он подошел ближе, обходя разбросанные листы. На холсте проступали первые, еще свежие мазки. Это был набросок, едва намеченный, но уже мощный. Угадывались чьи-то глаза, полные то ли печали, толи надежды, а на заднем плане - размытые силуэты и игра света, которую он так мастерски начал выписывать. – Это… потрясающе!!!, - прошептал он искренне. - Ещё даже ничего не понятно, но уже чувствуется настроение. – Это ты, - тихо сказал Лу Гуан. Он замер. – Я!? – Не буквально. Не портрет. Это… то, что я чувствую, когда смотрю на тебя. Это свет, который ты приносишь с собой. Я попытался это нарисовать. Он не знал, что сказать. Его сердце колотилось где-то в горле. Никто и никогда не говорил с ним так, не видел в нём ничего подобного. Он был просто самим собой, фотограф, который ловит мгновения. А Гуан — творец, который создает целые миры. И в одном из его миров нашлось место для его света. – Мне… мне польщенно, - наконец выдавил он, смотря на эскиз, а потом на него. Он снова улыбнулся, на этот раз более открыто, по-настоящему уставше. – Не стоит. Это я должен благодарить. Кофе, разговор, твое внимание Сяоши, не мог бы ты… посидеть тут немного? Не обязательно позировать. Просто будь. Мне нужно… закрепить это ощущение. Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он пристроился на подоконнике, откинул штору пошире, чтобы свет падал на Чэн Сяоши, и взял в руки свой стакан с кофе. И в тишине его студии, нарушаемой лишь шорохом кисти по холсту и нашим сбивчивым дыханием, Сяоши поймал себя на мысли, что это - то самое идеальное мгновение, которое он всегда пытался поймать своим объективом. Мгновение тишины, понимания и рождающейся из ниоткуда, такой хрупкой и такой сильной радости. И он мысленно сфотографировал его - его сосредоточенное лицо, игру света на полу, танцующие пылинки и это новое, неизведанное чувство, спокойствия и умиротворения в его груди. Это была картина куда более прекрасная, чем любая из тех, что он когда-либо делал.