Реквием по ледяной крепости моего сердца, подорванной сарказмом и ямочками на щеках.

      Воздух в Александрии стал густым и сладким, как перезрелый плод, готовый лопнуть. После отъезда группы Абрахама на разведку поселение погрузилось в состояние тревожной прострации. Затих стук молотков, приумолкли голоса. Даже ветер, обычно игравший в кронах вековых дубов, стих, затаившись в ожидании. Тишина была не пустой, а плотной, наполненной невысказанными страхами и сжатыми, как пружины, нервами.       Кейден стоял на своем привычном посту на крыше самого высокого дома, его фигура была неподвижным монолитом на фоне бледного, безоблачного неба. Руки его лежали на прохладной поверхности парапета, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались. Этот ритм совпадал с бешеным стуком его сердца. Он не просто ждал. Он ждал ее. Алисию. И этот простой, животрепещущий факт выворачивал наизнанку все его представления о себе.       Он был солдатом. Его учили отключать эмоции, видеть в людях либо ресурс, либо угрозу. Привязанность была слабостью. Забота — роскошью, которую нельзя было себе позволить. Но сейчас его внутренний радар, всегда сканировавший периметр на предмет опасности, был настроен на одну-единственную частоту. Он ловил себя на том, как его взгляд, холодный и аналитический, снова и снова соскальзывает к восточным воротам, за которыми уходила в лесную чащу дорога.       «Соберись, — сурово приказывал он себе. — Она просто еще одна пара глаз и рук. Еще один боец». Но его собственная память, как предатель, тут же подкидывала ему опровержения — обрывки воспоминаний, звук ее смеха, блеск ее глаз, когда она дразнила его. Эти образы были такими же яркими и острыми, как осколки стекла.       Он попытался систематизировать их, разложить по полочкам, как делает с тактическими схемами. Увидеть в этом сбой программы, аномалию, которую нужно исправить. Но чем больше он вспоминал, тем яснее понимал: это не аномалия. Это точка невозврата.       Первые дни в Александрии после кошмара в «Сансет Инн» Кейден воспринимал как передышку, а не как дом. Эти люди, пахнущие свежей краской и починенной сантехникой, были для него инопланетянами. Они боялись теней, шептались о «ходячих» с придыханием, а их главной проблемой казалось распределение запасов тушенки. И среди этого мирного стада — она.       Алисия. В лагере она была для него бледным, испуганным пятном, одной из многих. Он заметил ее странную отрешенность, взгляд, устремленный куда-то внутрь себя, и редкие, как вспышки молнии, колкости, которые она бросала в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно. Он списал это на травму.       Но здесь, в безопасности, травма должна была отступить. А она… нет. Она взяла в руки ту самую нелепую монтировку — длинный, ржавый кусок железа, который выглядел на ее хрупком плече как посох какого-нибудь сказочного карлика-воина — и пошла на дежурство с видом человека, идущего на скучный урок в школе.       Он начал ее игнорировать. Сознательно, демонстративно. Ее словечки, ее комментарии из-за угла, всегда произнесенные достаточно громко, чтобы их услышали, раздражали его своей наигранной взрослостью. Это была маска, решил он. Маска испуганного ребенка, который кривляется, чтобы скрыть страх. А у него не было времени нянчиться с детьми.       Он видел, как она смотрела на него. Сначала украдкой, с робким, почти научным интересом. Потом — все смелее, с вызовом. Ее глаза, цвета зимнего неба, скользили по шраму на его щеке, по рукоятке пистолета у бедра, и он чувствовал себя словно под микроскопом. Как будто она составляла его психологический портрет.       Однажды в конце их первой недели он застал ее одну в арсенале. Она не проверяла оружие, не пересчитывала патроны. Она стояла перед стеллажом и с глубокомысленным видом разглядывала гранату, лежавшую на самой верхней полке.       — Проблемы? — его голос прозвучал как хлопок, нарушивший тишину.       Она вздрогнула, но не испугалась. Обернулась, и в ее глазах не было ни вины, ни смущения.       — Интересно, она настоящая? — спросила Алисия, кивнув на гранату.       — Да, — коротко бросил Кейден. — И трогать ее не стоит.       — А то что? Взорвется? — в уголках ее губ заплясали чертики. — Я вроде бы не дёргала за чеку. Хотя, кто его знает, может, я скрытый сапер-виртуоз. В прошлой жизни разминировала снаряды. На ощупь.       Он смерил ее взглядом, в котором смешались усталость и раздражение.       — Нет. Но я тебе руки по локоть оторву, если увижу, что ты к ней прикоснулась.       Он прошел мимо нее к ящику с патронами, ожидая, что она сжавшись, ретируется. Но вместо этого Алисия фыркнула.       — Драматично. Прямо как в боевике восьмидесятых. «По локоть оторву». Надо было добавить «и закопаю в саду». Так эффектнее. Сразу видно — крутой парень.       Он промолчал, делая вид, что полностью поглощен сортировкой патронов. Но его поразила не ее наглость, а… устойчивость. Отсутствие страха. Как будто угрозы суровых солдат были для нее частью привычного ландшафта, как для кого-то — прогноз погоды.       «Безрассудная дура, — тогда решил он. — Не понимает, с чем играет». И продолжил игнорировать. Но игнор его дал первую трещину.       Кейден не был тем, кто оценивал людей по внешности. В его мире ценность измерялась скоростью реакции, меткостью, выносливостью, способностью не спать трое суток и сохранять ясность мысли. Женственность была абстракцией, как балет или опера — что-то из другого измерения, не имеющее отношения к реальности.       Но Алисия настойчиво врывалась в его поле зрения, и он, против воли, начал собирать каталог деталей. Он не думал: «Она привлекательная». Он просто фиксировал изменения, как фиксировал бы появление новой трещины в стене или следов на почве.       Он помнил ее в первые дни их встречи — исхудавшую, с синевой под глазами, с коротко остриженными волосами, торчащими вихрами. Она напоминала ощипанного воробья.       А потом, в Александрии, с регулярной едой и относительной безопасностью, она начала… расцветать. И это было самым нелогичным явлением. На фоне всеобщего упадка, она хорошела. Скулы стали выразительнее, исчезла болезненная худоба, щеки покрылись легким румянцем. Волосы отросли, и она собирала их в низкий, небрежный хвост, из которого постоянно выбивались пряди. Он заметил, что эти пряди она всегда закладывала за ухо одним и тем же жестом — быстрым, почти нервным движением, которое почему-то завораживало.       Он видел, как солнце выжигало ее волосы, делая их цвета спелой пшеницы, с золотистыми бликами. Видел, как легкий загар золотил кожу на ее руках и шее. Но больше всего его цепляли глаза. Голубые, но не холодные. Яркие, живые. В них плавала насмешка, пряталась усталость, вспыхивало любопытство, когда она о чем-то расспрашивала, и та самая, глубоко запрятанная тень боли, которую она так тщательно скрывала под слоем иронии.       Он не считал ее красивой в том плакатном смысле, как бывали красивы девушки из журналов, которые он когда-то листал. Нет. Она была… интересной. Ее черты были четкими, почти резкими — острый подбородок, высокие скулы, прямой нос, который она в задумчивости могла слегка морщить. Ее улыбка редко была открытой, чаще это была кривая, односторонняя ухмылка, которая заставляла его смотреть на ее губы, на то, как они изгибаются. А когда она смеялась по-настоящему, редким, немного хрипловатым смехом, на ее щеках прорезались ямочки, которые делали ее лицо внезапно юным, тем самым шестнадцатилетним, каким оно и было.       Он ловил себя на том, что ищет эти ямочки. И тут же отворачивался, чувствуя прилив стыда и раздражения на собственную слабость.       Она была странной. Это он понял почти сразу. И дело было не только в ее колкостях. Ее мышление двигалось по каким-то собственным, причудливым орбитам.       Она могла впасть в ступор, глядя на самую незначительную вещь. Как-то раз он нашел ее сидящей на крыльце их общего дома и смотрящей на старого, потрескавшегося садового гномика с безобразно красным колпаком. Она смотрела на него с таким вниманием, будто это была не аляповатая фигурка, а древний артефакт, хранящий тайны мироздания.       — Ты чего? — не удержался он, остановившись рядом.       — Знаешь, — сказала Алисия, не отрывая взгляда от гномика, — мне всегда было интересно, какая безумная мысль должна посетить человека, чтобы он решил, что его саду не хватает именно вот этого — бородатого уродца в красном колпаке. Это ведь сродни искусству. Абсурдному, сюрреалистичному. Как Дали, только для бедных и с претензией на уют. Представляешь, он стоял здесь, пока мир не сошел с ума. Он видел, как дети бегали по траве, как жарили шашлыки. А теперь он смотрит на ходячих мертвецов. У него, наверное, самая интересная судьба из всех нас. Он — немой свидетель апокалипсиса.       Кейден молча смотрел то на нее, то на гномика. Ее мыслительные процессы были для него китайской грамотой.       — Может, ему просто нравилось быть гномом, — нашелся он наконец, сам удивляясь тому, что ввязался в этот абсурдный диалог.       Алисия повернула к нему голову, и в ее глазах вспыхнул интерес.       — Глубокая мысль, солдат. Возможно, в этом и есть ключ. Принять свою природу. Быть лучшим гномом в апокалипсисе. Может, мне стоит последовать его примеру и стать лучшей монтировочницей в постапокалипсисе.       Другой раз они чистили картошку с Кэрол. Рутинная, почти медитативная работа. И Алисия, глядя на длинный очисток, свисающий с ее пальцев, вдруг произнесла:       — Интересно, а если бы сейчас пришел мой школьный учитель биологии, он бы оценил, как я вспомнила строение клубня? Поставил бы пятерку? Или спросил, почему я не сделала домашнее задание по Байрону? «Волкова, ваше знание фотосинтеза впечатляет, но где анализ «Паломничества Чайльд-Гарольда»? Принесите дневник, я поставлю вам двойку. И пришлите родителей».       Кэрол мягко улыбнулась, а Кейден снова ощутил тот же диссонанс. Она говорила о прошлом не с тоской, а с каким-то отстраненным, почти театральным интересом. Как будто это была не ее жизнь, а пьеса, которую она когда-то смотрела.       Но самый показательный случай произошел, когда они вдвоем патрулировали внутренний периметр. Алисия, шедшая впереди, внезапно вскрикнула и резко отпрыгнула назад, прямо на него, наткнувшись на большого мохнатого паука, плетущего свою паутину между двумя ящиками с припасами.       — Ой! Черт! — выдохнула она, и в ее голосе прозвучал неподдельный, детский, животный испуг.       Кейден мгновенно насторожился. Мышцы напряглись, рука молниеносно оказалась на рукоятке пистолета. Он оттолкнул ее за спину, прикрывая своим телом, его глаза за долю секунды прочесали пространство.       — Что? Ходячий? Где? — его голос был низким и резким, боевым.       Алисия, уже оправившись, смущенно покраснела до корней волос.       — Нет… э-э… паук. Просто паук. Извини.       Он смотрел на нее, не веря своим ушам. Девушка, которая с монтировкой в руках могла уверенно расправиться с ходячим, которая перла на него словесные атаки, — эта самая девушка боялась обычного, пусть и большого, паука.       — Ты… боишься пауков? — не удержался он, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти комическое недоумение.       — Иррациональный страх! — отмахнулась она, стараясь придать своему голосу прежнюю легкость, но по ее щекам все еще разливался яркий румянец. — Фобия. У каждого есть своя ахиллесова пята. У кого-то — страх высоты, у кого-то — боязнь клоунов, у меня — пауки. Восемь глаз, восемь ног… это же неестественно! Смешно, да?       Он не ответил. Это не было смешно. Это было… человечно. Слишком человечно для этого мира. И в этой маленькой, глупой, иррациональной слабости он увидел ту самую девочку, которой она, по идее, и должна была быть. Девочку, которая должна была бояться пауков, контрольных по математике и строгого отца, а не мертвецов, голода и людей с выжженными душами. И это открытие тронуло в нем что-то такое, что было глубже и важнее, чем вся ее демонстративная храбрость. Оно сделало ее реальной. Хрупкой. И от этого желание встать между ней и всем ужасом этого мира стало почти физическим.       Она упорно не желала расставаться со своей монтировкой. Даже когда Рик выдал ей пистолет, а потом и винтовку, она всегда таскала с собой этот тяжелый, неуклюжий кусок железа. Он стал ее визитной карточкой.       — Почему? — спросил он как-то раз, наблюдая, как она с трудом, но старательно чистит ствол своей винтовки, прислонив верную монтировку к стене в пределах досягаемости.       — Надежный друг, — ответила она, не глядя на него, проводя ершиком по каналу ствола. — Не клинит, не требует патронов. Не дает осечек. Не боится воды. И в качестве дубины тоже сгодится. Универсальный инструмент для выживания русской девушки в апокалипсисе. Как матрешка, только страшнее и менее многозадачная. Хотя, стоп. Ей можно и гвозди забивать, и двери взламывать, и орехи колоть. Получается, очень даже многозадачная.       Он фыркнул. Это было почти улыбкой.       — В ближнем бою с живым противником ты будешь мертва, прежде чем успеешь ею взмахнуть. Ее инерция слишком велика.       Она наконец подняла на него взгляд, и в ее глазах вспыхнул знакомый огонек азарта.       — О, великий воин хочет дать мне урок рукопашного боя? Покажешь, как правильно бить людей? Только, пожалуйста, без философии на тему «враг не всегда приходит с воем» и «смерть — это тихий шепот в ночи».       Он смотрел на нее, на ее вызывающую позу, на упрямый вздернутый подбородок, и что-то в нем дрогнуло. Не раздражение, а странный, давно забытый азарт. Желание подойти ближе, нарушить ее личное пространство, посмотреть, не дрогнет ли она.       — Хорошо, — неожиданно для себя сказал он. — Брось свою дубину.       Она удивленно подняла бровь, но послушно отшвырнула монтировку в сторону. Та с глухим, увесистым стуком упала на землю.       Тренировочная площадка за домом была пуста. Он подошел к ней, демонстративно медленно, оценивающим взглядом.       — Первое правило. Противник, скорее всего, сильнее и тяжелее. Твоя задача — не вступать в силовую борьбу. Твоя задача — использовать его инерцию против него самого.       Он показал несколько простых, но эффективных приемов — уход с линии атаки с одновременным захватом руки, болевой на кисть, незамысловатая, но действенная подножка. Он делал все медленно, объясняя каждое движение, касаясь ее рук, ее плеча, чтобы скорректировать положение. Ее тело было легким, гибким и удивительно послушным. Она схватывала на лету, ее ум быстро анализировал механику движения.       Потом он предложил попробовать в полную силу. Он атаковал ее, имитируя захват, и она, вспомнив его урок, попыталась сделать подножку. У нее почти получилось. Почти. Но он был слишком тяжел, слишком опытен. Он легко сохранил равновесие, и в следующее мгновение, используя ее же импульс, опрокинул ее на землю. Он опустился сверху, одним движением заблокировав ее запястья, его колено легло рядом с ее бедром, не причиняя боли, но полностью обездвиживая.       Они замерли. Она тяжело дышала от напряжения, ее щеки пылали. Его лицо было всего в сантиметрах от ее. Он чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань ее футболки, видел, как быстро-быстро бьется пульс в ямочке на ее шее. Он видел каждую ресницу, каждую веснушку на ее носу. В ее расширенных зрачках не было страха. Было сосредоточение, спортивная злость и… что-то еще. Что-то темное, глубокое и притягательное, что заставило его кровь с гудением прилить к вискам и застучать в ушах.       — Неплохо, — хрипло произнес он, и его собственный голос показался ему чужим. Он не отводил взгляда от ее губ.       — Неплохо? — выдохнула она, и ее дыхание, теплое и частое, коснулось его кожи. — Я чуть не уложила тебя на лопатки, а ты говоришь «неплохо»? Ты просто Голиаф, а я Давид, только без камня и, как выяснилось, без счастливого конца.       Он не слушал ее болтовню. Его мозг отключился. Остались только инстинкты. Он смотрел на нее и понимал, с абсолютной, ослепляющей ясностью, что хочет поцеловать ее. Прямо сейчас. Здесь, на потрескавшейся земле тренировочной площадки, пахнущей пылью и травой. Эта мысль была настолько внезапной, мощной и запретной, что он резко, почти грубо, вскочил на ноги, отпрянув от нее, как от ожога.       — Тренируйся, — бросил он через плечо, голос прозвучал неестественно глухо. Он развернулся и ушел так быстро, как только мог, не оглядываясь, оставив ее сидеть на земле в полном недоумении, с разгоравшимся в груди пожаром и гулом в ушах.       С того дня он стал избегать ее с еще большим упорством. Но это уже не был игнор. Это было паническое, постыдное бегство. Бегство от самого себя и от того, что он в себе обнаружил.       Это случилось до всей истории с Иисусом, до шепота о Нигане, который только-только начал ползти по округе, словно ядовитый туман. Это было в один из тех редких, почти мирных вечеров, когда опасность казалась чем-то далеким и абстрактным.       Они сидели на широком парапете стены, глядя на то, как последние лучи солнца догорают в кронах деревьев. Снизу доносились приглушенные голоса, смех детей. На небе одна за другой зажигались звезды, такие яркие в отсутствии городской засветки.       Молчание между ними было не напряженным, а спокойным, почти созерцательным. Кейден украдкой наблюдал за Алисией. Она сидела, поджав колени к груди, обхватив их руками, и смотрела вдаль. Ее профиль в сумерках казался особенно хрупким.       — Эй, Кейден, — тихо произнесла она, не поворачивая головы.       — Мм? — он отозвался, тоже не глядя на нее, следя за движением теней у кромки леса.       — Сегодня мог бы быть день рождения моего лучшего друга. Макса.       Он повернулся к ней. Ее лицо было задумчивым, без привычной маски иронии.       — Он был… необычным парнем, — продолжила она, и в ее голосе зазвучала нежность. — Полнейшим фанатиком всего этого.       — Всего этого? — переспросил Кейден.       — Апокалипсиса. Зомби. Постапокалипсиса. Это была его религия. Все эти сериалы, комиксы, видеоигры. Он знал о зомби все. Все возможные теории их происхождения — вирус, радиация, божья кара, инопланетный грибок. Он мог часами рассказывать, как правильно строить укрытие, как фильтровать воду через песок и уголь, как распознать психопата в группе выживших по мелочам. Мы над ним смеялись. Говорили: «Макс, ты чокнутый. Готовишься к концу света, которого никогда не будет».       Она горько усмехнулась.       — А теперь выходит, что он был единственным, кто был по-настоящему готов. Единственным здравомыслящим человеком в мире сумасшедших. Ирония, да?       — Он… с тобой? — осторожно спросил Кейден. Он редко задавал личные вопросы, но сейчас ему искренне хотелось знать.       Алисия покачала головой, и в ее глазах блеснула непролитая слеза.       — Нет. Он был в Москве, когда все началось. А я была здесь, в гостях у родственников. Мы созванивались в первые дни, пока связь не пропала совсем.       Кейден смотрел на нее, стараясь не пропустить ни слова.       — Я иногда думаю, что он был бы счастлив здесь. Он знал бы, что делать. Он нашел бы Рика и Дэрила и начал бы цитировать их же реплики из сериала. Он был бы в своей стихии.       — Сериала? — переспросил Кейден, окончательно запутавшись.       Алисия на мгновение застыла, словно пойманная на чем-то. Потом махнула рукой.       — Неважно. Бред моего друга. Просто… скучаю по нему. По его безумным теориям. По его смеху. Он смеялся так, что все вокруг начинали смеяться просто за компанию, — быстро отрезала Алисия, и снова он поймал это странное чувство, что она что-то не договаривает.       Кейден смотрел на нее, и впервые ясно осознал, насколько огромен ее мир. Мир, в котором были друзья, смех, какие-то непонятные отсылки к сериалам и комиксам. Мир, который был отнят у нее. И вместо того чтобы сломаться, она несла этот мир в себе, как сокровище. Ее сарказм, ее странности, ее необъяснимая сила — все это были части того мира, который она отказывалась отпускать.       — Он бы гордился тобой, — тихо сказал Кейден. Слова дались ему с трудом, но он чувствовал, что они — единственно верные в этой ситуации.       Алисия посмотрела на него с искренним удивлением, затем слабо улыбнулась, и те самые ямочки, которые сводили его с ума, прорезались на ее щеках.       — Думаешь?       — Да. Ты выжила. И не просто выжила. Ты… — он запнулся, подбирая слова, чувствуя себя неуклюжим подростком. — Ты не сломалась. Ты сохранила себя. И свой… сарказм.       Она рассмеялась, и этот смех прозвучал в вечерней тишине как самый прекрасный звук на свете.       — Спасибо, Кейден. Серьезно. Иногда мне кажется, что я ношу его с собой. Вот тут, — она ткнула себя пальцем в висок. — Его безумные теории, его смех. Он смеялся так заразительно, что заражал всех вокруг. Как вирус, только хороший.       Они снова замолчали, но теперь молчание было наполнено теплом и каким-то новым, глубоким пониманием. Кейден смотрел на нее и видел не просто странную девочку с монтировкой, а человека, несущего в себе целый мир. Мир, полный дружбы, смеха, абсурдных отсылок и непонятных ему правил. Мир, который был отнят, но который она отказывалась отпускать. Ее сила была не в умении стрелять или драться. Ее сила была в этой цепкой памяти, в этой верности тем, кого нет, в этой неугасимой искре жизни, которую не смогли погасить ни ходячие, ни страх, ни утраты.       И он понял, что его тяга к ней — это не слабость. Это потребность. Жажда. Жажда прикоснуться к этому свету, к этой памяти о другом, лучшем мире.       Стоя сейчас на крыше и глядя на пустующую дорогу, Кейден наконец сложил все эти мазки в единую картину. Игнор, странности, монтировка, пауки, рассказ о Максе, ее смех, ее ямочки, ее острый язык и стальной стержень внутри.       Он больше не мог отрицать этого. Эта мысль жила в нем теперь постоянно, как второй ритм сердца, как базовая программа, поверх которой накладывались все остальные. Она ему нравилась. И это было не просто мимолетное влечение. Это было что-то глубже, что-то, что пустило корни в самой его сути, исподволь, пока он не осознал этого.       Он больше не мог прятаться от этой правды. Она жила в нем, согревая изнутри и одновременно вселяя леденящий ужас. Потому что любить в этом мире — значит дать смерти еще один крюк, за который она может зацепиться, чтобы вырвать у тебя сердце.       Но теперь, с этим осознанием, пришла и новая ясность. Его долг, его миссия, его ярость против Нигана — все это обрело новый, личный смысл. Он будет сражаться не просто за сообщество. Он будет сражаться за нее. За право однажды, если они выживут, сказать ей все те слова, которые сейчас комом стояли у него в горле.       Вдалеке, на дороге, показалась пыль. Машины. Они возвращались.       Сердце Кейдена бешено заколотилось. Он не побежал вниз, как ему хотелось. Он остался на своем посту, выпрямившись, его лицо снова стало непроницаемой маской солдата. Но внутри него бушевала буря из страха, надежды и той тихой, только что рожденной нежности, которую он носил в себе, как тайное оружие. Самое мощное из всех, что у него было.