Глава 1. Трещина

Стены однокомнатной квартиры тонули в глубоком, почти осязаемом полумраке. Бледные, больные пятна уличного света, пробиваясь сквозь щели в шторах, ложились на потрескавшийся паркет и пыльные поверхности, не в силах рассечь тьму, а лишь подчёркивая её густоту. Дешёвые шторы, купленные на распродаже в отчаянной попытке сэкономить, были бессильны против настойчивого утра; их тонкая синтетическая ткань, когда-то бывшая кремового оттенка, теперь пожелтела и провисла, пропуская внутрь безрадостный рассвет. С его приходом запущенный вид жилища, терпимый в сумерках, представал во всей своей неприглядной наготе. Крошечная зона, гордо именуемая кухней, была покрыта липкой, въевшейся пылью и жирными разводами, от которых давно отказалось мыло. В раковине, похожей на печальный монумент бытовому поражению, высилась гора немытой посуды — тарелки, склеенные остатками еды, чашки с тёмным налётом на дне, столовые приборы, беспорядочно торчащие в разные стороны. На полу, словно следы невидимого урагана, валялись носки, свёрнутые в катышки, телесные капроновые колготки, напоминавшие сброшенную змеиную кожу, и тёмное нижнее бельё, перепутанное с парой потёртых туфель на невысоком каблуке. На небольшом рабочем столе, придвинутом вплотную к кровати, стояла единственная свидетельница вчерашних бессильных порывов — грязна́я кружка с застывшими на дне остатками кофе, поверхность которого покрылась морщинистой плёнкой. Рядом лежала аккуратная, много раз перечитанная стопка заявлений об увольнении. Листы были испещрены ровным, решительным почерком, который с каждым новым вариантом становился всё более неровным и неуверенным. Они были написаны в моменты острого отчаяния, но так и остались здесь, немые укоры собственной нерешительности. Резкая, вибрирующая трель будильника на телефоне, похожая на звук треснувшего нерва, разорвала липкую паутину сна. Дориана открыла глаза, и прежде чем сознание успело собраться воедино, её взгляд, затуманенный сном, наткнулся на неё. На трещину. Ту самую, извилистую, причудливо ветвящуюся, точно русло высохшей, отчаявшейся реки на потолке. Она встречала Дориану каждое утро вот уже три года, становясь немым, но самым красноречивым символом её существования. Она знала каждый её изгиб, каждый крошечный отросток, каждую шероховатость — эта трещина стала картой её гордого, но такого одинокого странствия, итогом её выбора, который всё больше походил на ошибку. Её рука, тяжёлая, налитая свинцом недосыпа, шлёпнулась по экрану телефона, глуша назойливый звон. В квартире царил серый, пыльный полумрак. Вставать не хотелось. Совсем. Каждая клеточка тела протестовала, умоляя о ещё пяти минутах забвения. Но тело, годами заточенное под жёсткую дисциплину графика, уже жило своей собственной механической жизнью. Оно подчинилось само, против воли затуманенного сознания. Одна лямка её поношенного, почти выцветшего ночного платья цвета блёклой лазури соскользнула с гладкого плеча, когда Дориана, как сомнамбула, сползла с разбитой кровати и, шаркая босыми ногами по холодному полу, побрела к двери ванной комнаты. Громкий, почти оглушительный щелчок выключателя — и яркий, безжалостный свет люминесцентной лампы озарил маленькое пространство. В зеркале, покрытом мелкими брызгами и разводами, её встретило отражение: бледное, почти прозрачное лицо, на котором глубокие, фиолетовые тени под глазами лежали, как синяки, безжалостно прибавляя ей лишние три года. Волосы, некогда сиявшие здоровым, светлым блеском и шелковистостью, теперь были тусклыми, безжизненными прядями, спадающими на плечи. Тёмные, натуральные корни отросли уже давно, образовав у корней неприглядную тёмную полосу, кричащую о бедности и небрежении. Она впервые перекрасилась в блонд в девятнадцать, сбежав из родительского дома, чтобы начать жизнь без их вечных наставлений, без их прогнозируемого будущего. Она хотела доказать, что может сама, без их связей и денег, выстроить свою, настоящую, хорошую жизнь. Но с того момента прошло пять лет. И кем она стала теперь? – "Мама назвала бы это видом окончательно опустившейся женщины", — молнией пронеслось в голове, пока она всматривалась в своё отражение, в эти глаза, потухшие от постоянной усталости. Отвратительное, неприемлемое лицо постороннего человека, которое, однако, принадлежало ей — закономерный итог долгого пребывания в стрессе, в изнурительной борьбе. Борьбе за свою правоту. Ведь если родители окажутся правы насчёт неё, то это будет означать полное, сокрушительное поражение, крах всей её самостоятельности, не оставляющий шансов даже попытаться начать этот уровень заново. Ледяная, почти обжигающая вода из-под крана на мгновение окатила её холодным шоком, заставив вздрогнуть и перехватить дыхание. Но она не смогла смыть липкую, накопившуюся за ночь и за все эти годы усталость, что въелась глубоко в кости. Дориана, даже не потрудившись вытереть лицо и заледеневшие руки грубым полотенцем, медленно, как раненая птица, побрела на кухню, механически поставила чайник и отправилась на поиски одежды, чтобы переодеться. Если раньше, в другой жизни, она могла часами подбирать наряды, тщательно продумывая образ до мелочей, то теперь её гардероб сократился до скучной, унифицированной униформы: чёрная юбка-карандаш, безразмерная, простая блузка нейтрального цвета, очки с квадратной оправой, которые она теперь носила постоянно, пряча за ними усталость. Даже причёска стала проще — высокий, тугой хвост, собранный за две минуты, без намёка на изысканность. – Если бы папа увидел меня сейчас такой… — тихо, почти беззвучно прошептала она, и в памяти чётко и ясно возникла его властная, подтянутая фигура, его пронзительный, оценивающий взгляд. И ответ пришёл сам собой, горький и неумолимый. Он бы разочаровался. Глубоко и бесповоротно. В очередной раз, с холодным презрением в голосе, сказал бы, что без него, без его руководства и денег, она — ничто, не способная даже на то, чтобы нормально выглядеть. А мать… а что мать? Она всегда оставалась в его тени, никогда не шла против его слова, не вступалась за дочь, лишь изредка поглядывая на неё с тихим, беспомощным сожалением, которое было почти хуже outright осуждения. Резкий, пронзительный свист выключившегося чайника вернул Дориану в серую реальность настоящего. Собравшись с мыслями, она поправила на себе смирительную рубашку из блузки и юбки, нащупала в кармане телефон и проверила время на потускневшем экране. Убедившись с облегчением, что она никуда не опаздывает, она взяла вчерашнюю кружку со стола, с отвращением скривившись при виде нового слоя хаоса в раковине. –Потом вымою. Обязательно потом, — в который раз повторила себе Дориана пустую, ничего не значащую мантру, зная, что дело всё равно не сдвинется с мёртвой точки. Сполоснув кружку под слабой струйкой прохладной воды, она быстрыми, резкими движениями насыпала на дно пару ложек дешёвого растворимого кофе, крупинки которого разлетелись по столу, а после залила всё крутым кипятком, с облегчением опершись о столешницу, будто это простое действие отняло у неё последние силы. Она не любила этот горький, обжигающий вкус крепкого кофе, но продолжала пить его через силу, потому что пачка заканчивалась, а до зарплаты, до возможности купить что-то получше, оставалась ещё целая вечность — неделя. Короткий, вибрирующий звук прошедшего уведомления разрезал тишину. Девушка откопала свой телефон в недрах скомканного одеяла, взяла его в холодную, почти онемевшую руку и уставилась на яркий экран. Сообщение было от матери. Всего одна строчка, но от неё перехватило дыхание: «25 числа будет совет директоров. Ты всё ещё можешь прийти. Подумай об этом, Дориана». – Ну уж нет… — фыркнула она с внезапной яростью, с такой силой швырнув телефон на стол, что он подпрыгнул и чуть не упал. — Вернуться? Туда, где меня видели не меня, живого человека, а лишь мои достижения, мои оценки, мои успехи? Она действительно думает, что после всего, что он наговорил мне, после всех этих унижений, я просто вернусь, опущу голову и буду сидеть за тем же столом, как ни в чём не бывало? Нет, ни за что. Он настолько ослеплён своей гордыней, что даже ни разу не позвонил, чтобы просто поговорить… или хотя бы извиниться. Она глубоко, с надрывом вздохнула, залпом допила свой отвратительный, уже остывший напиток, встала из-за стола с таким скрипом стула, что он эхом отозвался в тишине, и с громким, злым брякающим звуком швырнула кружку в переполненную раковину, где та с тонущим стуком присоединилась к груде немытой посуды. –Не вернусь я туда. Никогда, — прошептала она себе под нос, словно давая клятву. С этим твёрдым, но таким хрупким внутри заявлением, Дориана направилась к входной двери, на ходу захватывая свои единственные презентабельные чёрные туфли и потрёпанную кожаную сумку. Надев туфли, до боли впивающиеся в натёртые за ночь мозоли, и поправив на себе одежду во второй раз, она на ощупь достала из сумки холодную связку ключей от квартиры и накинула на плечи своё верное, поношенное кремовое пальто, вскоре выйдя в тёмный, пахнущий сыростью и старым деревом подъезд и с силой захлопнув дверь на два полных оборота ключа, словно запирая за собой все свои слабости. Когда Дориана спускалась по скрипучей, исписанной граффити лестнице с четвёртого этажа, единственное, что нарушало гнетущую тишину, — это чёткий, отрывистый стук её каблуков, эхом разносившийся по всему подъезду, будно отсчитывая секунды до начала очередного одинакового дня. Где-то на третьем этаже послышалось жалобное, протяжное мяуканье голодного кота. Снизу, сквозь закрытые двери, доносились приглушённые крики играющих детей и ссора — громкая, полная взаимных упрёков — между некогда влюблённой парой. Но громче всех этих звуков были голоса в её собственной голове. Вокруг, казалось, абсолютно ничего не менялось. Совсем. Настолько, что Дориана уже привыкла к этому застывшему миру, но всё равно продолжала с маниакальным упорством убеждать себя, что это всё — лишь временные трудности. Временные неудобства, которые нужно просто пережить, пройти, чтобы в конце концов достичь своей заветной, хоть и размытой, цели. Так она думала когда-то. Но потом оказалось, что она и сама не знает, чего именно хочет добиться, и эти «временные» трудности плавно перетекли в перманентное состояние, длящееся вот уже три года. Всё повторялось. Изо дня в день. Всё шло по одному и тому же замкнутому кругу, словно в дне сурка, из которого не было видно выхода. На улице осень встретила её резким, холодным дыханием прямо в лицо, заставив ёкнуть сердце и втянуть голову в плечи. Жёлто-красные листья, похожие на небрежные детские акварели, весело и печально шуршали под ногами, образуя яркий, но быстро гаснущий ковёр. Она шла давно выученным, привычным маршрутом, не поднимая глаз от асфальта: мимо уютного, пахнущего корицей и свежей сдобой кафе с запотевшими стёклами. Она никогда не была внутри из-за неприлично высоких цен, но каждый раз мысленно отмечала, какой там милый, домашний декор. Мимо шумного парка, где молодые, уставшие, но счастливые мамы неспешно гуляли с колясками. Каждый раз при виде них на Дориану накатывала тяжёлая, тёмная волна дискомфорта и тревоги. Она твёрдо знала, что стала бы ужасным родителем — её характер, её вечная раздражительность и усталость не оставляли шанса на материнское тепло. Мимо остановки общественного транспорта, где кучка старшеклассников, задорно смеясь, делилась сигаретой, живя легко и беспечно, будто завтрашнего дня действительно могло и не быть. Девушка с горькой ностальгией завидовала им, вспоминая свои собственные студенческие годы. Они были не идеальными, но такими живыми. Тогда она впервые по-настоящему ощутила вкус свободы. Пошла не на престижный факультет философии, куда её с детства готовили родители, а туда, куда хотела сама — на педагогический. Тогда она из идеальной, послушной дочки превратилась в настоящую бунтарку. Начала выпивать, курить, прогуливать с новыми друзьями скучные пары и жить на полную катушку, ловя каждый миг. «Связалась с плохой компанией» — именно так это назвали бы со стороны. Но именно в тот короткий период, среди этого хаоса, она была по-настоящему, без оглядки счастлива. Хотя это счастье, как и всё хорошее в её жизни, длилось недолго. Она всё же закончила университет, получив диплом школьного учителя начальных классов. Ей тогда казалось, что эта работа будет ей по силам, даже по душе. Но жизнь, как злая насмешница, решила преподать ей суровый урок за её же наивную глупость и непомерную самоуверенность. Со временем старые, казавшиеся нерушимыми связи с друзьями ослабевали, общение сходило на нет, а потом и вовсе пропали все контакты. И Дориана из юной, пылкой бунтарки постепенно, неумолимо превратилась в скучную, серую, никому не интересную женщину, у которой не осталось ничего, кроме ненавистной работы, переставшей приносить хоть какое-то удовлетворение, и сомнительного достижения в виде всегда оплаченных вовремя коммунальных счетов. Как бы Дориана ни пыталась замедлить шаг, растянуть эти последние минуты относительной свободы, жёлтое, облупившееся, трёхэтажное здание школы всё же неумолимо возникло перед ней, встретив чёрной, скрипучей калиткой и унылой асфальтовой дорожкой, ведущей к массивным белым входным дверям. Переступив порог, учебное здание обрушило на неё оглушительную волну звуков — гвалт сотен детских голосов, топот бегущих ног, визги, смех и знакомый, въевшийся в стены запах школьной столовой — дешёвые котлеты, сладкий компот и что-то безвозвратно пригоревшее. Всё было как всегда. Ничто не менялось в этом месте годами. Получив ключи у вечно хмурой и недовольной вахтёрши, Дориана молча прошла по длинному коридору к двери с аккуратной табличкой: «Кабинет №11». Первые ученики, яркие и шумные, уже ждали у порога и тут же ворвались в класс бурлящим потоком, едва учительница повернула ключ в замке. Класс пах уютно и знакомо: мелом, старым деревом парт, бумагой и слегка затхлым воздухом. На учительском столе ровной стопкой лежали проверенные тетради с домашним заданием. Результаты, как всегда, удручали: половина — с глупыми ошибками, треть не сделана вообще. А один из мальчиков, Серёжа Кривцов, на полях вечно выводил загадочные каракули и странных существ. Даже когда ровно в восемь утра прозвенел резкий, звенящий звонок, возвещающий начало урока, дети всё ещё продолжали прибывать, с шумом рассаживаясь по местам. И вот, наконец, двадцать пар любопытных, оценивающих детских глаз уставились на неё. Двадцать маленьких, абсолютно разных личностей, которые, казалось, вложили все свои силы в то, чтобы ежедневно испытывать её и без того истощённое терпение. — Садитесь, — сказала она глухо, когда класс наконец заполнился. Урок русского языка тянулся медленно и монотонно. Она объясняла правила написания автоматически, без искры, без интереса, её голос звучал ровно и бесцветно. Взгляд её время от времени уплывал в большое окно, где за стеклом замерло неизменное, низкое серое небо. — Дориана Романовна, а почему мы пишем «жи-ши», а не «жы-шы»? — снова, уже просто ради забавы, потянул руку рыжий, кудрявый Саша, хитрo ухмыляясь. – "Ну началось… Потому что русский язык, в отличие от тебя, не обязан подчиняться твоей логике", — ядовито подумала про себя Дориана, но вслух, с усилием сдерживая раздражение, ровным голосом ответила: — Так исторически сложилось в русском языке. Просто запомните это правило. Оставшееся время урока прошло более-менее спокойно, если не считать постоянный, фонящий гул от шепотков за спиной и отдельные, глупые детские выкрутасы, на которые она предпочла закрыть глаза. Спасительный, долгожданный звонок на перемену прозвенел, как гимн освобождения, и дети, с криками сорвавшись с мест, побежали в коридор. Все, кроме нескольких тихонь: Вовы на последней парте, который всегда сидел один, ни с кем не играл и был не по годам спокойным и замкнутым ребёнком; Светы на первой парте, которая училась с таким усердием, что иногда даже радовала Дориану; и Кати, что что-то усиленно искала в своём ярком рюкзаке, прежде чем тоже выскочить в коридор к подружкам. Учительница мельком, с лёгкой усталой нежностью глянула на них и опустилась за свой учительский стол. Это был уже её второй набор. Первый класс она выпустила несколько лет назад. Те ребята, наверное, уже учились в старших классах. Иногда, совсем редко, кто-то из них забегал проведать её, робко стучась в дверь, и она расспрашивала об их успехах, с удивлением узнавая, что многие стали хорошими, интересными молодыми людьми с большими планами на будущее. Дориана даже удивлялась в такие моменты, что с её скверным, нетерпеливым характером ей удалось хоть что-то — знания, дисциплину, даже просто человеческое отношение — вложить в этих детей. Вспомнив своих самых первых, самых трогательных и неопытных учеников, Дориана невольно позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Но новый, требовательный звонок прозвенел, заставляя улыбку мгновенно исчезнуть. Очередной урок, который предстояло просто пережить. Математика. Молодая учительница тяжело поднялась, вышла в шумный коридор и стала зазывать разыгравшихся, раскрасневшихся детей обратно в класс. Пара минут уговоров — и класс был вновь собран и, более-менее утихомирен, сидел на своих местах, уставившись на Дориану. Сбоку от неё стоял сломанный стул, исполнявший роль импровизированного столика для ведра с мутной водой и старой, потертой тряпки. Когда учительница взяла эту тряпку, чтобы стереть с доски всё, что писала на прошлом уроке, дети зашевелились, начали готовиться к занятию: доставать тетради в клетку, деревянные линейки, разноцветные учебники с весёлыми, нарисованными человечками на обложках. — Так, дети, давайте начнём наш урок с парочки небольших задачек, — монотонно начала Дориана, повернувшись к классу и отложив в сторону мокрую, тяжелую тряпку, которая с громким шлепком плюхнулась на деревянное сиденье стула, расплывшись безобразной влажной кляксой. — У нас есть двое ребят, Петя и Маша. Если у Маши два яблока, а у Пети три… — А если Маша уже съела одно яблоко? — тут же подняла руку и перебила её Лиза, девочка с двумя идеально заплетёнными тёмными косичками и очень живыми, умными глазами. Дориана тихо, почти неслышно вздохнула, чувствуя, как нарастает раздражение. — Мы решаем задачу строго по данному условию, — сухо ответила она, стараясь сохранить спокойствие. — Иначе она теряет всякий смысл, Лиза. Взяв в руки мел, она начала рисовать на доске незамысловатые схемы, попутно объясняя ход решения. Постепенно, сквозь мелкие неповиновения, дурачества и, на первый взгляд, глупые вопросы, правильный ответ был всё же найден. — Отлично, — без особой радости в голосе констатировала она. — А теперь открываем учебники на десятой странице и самостоятельно решаем первый номер. В конце урока сдаём тетради на проверку. И в который раз Дориана с болезненной остротой поняла для себя, что её работа — это вовсе не лёгкое и весёлое занятие, как ей рисовалось в её глупых студенческих мечтах, а тяжёлый, изматывающий, ежедневный труд. Когда ты отвечаешь не только за себя, но и за два десятка других, чужих, но таких беззащитных жизней. За их безопасность в этих стенах, за их успеваемость, за их поведение. И с каждым годом, по мере их взросления, справляться становится всё труднее. И каждый звонок, раздающийся с конца урока, становится настоящим, маленьким спасением. Конец урока математики в этот раз наступил быстрее, чем обычно, и дети, шумно вскакивая с мест, тут же толпой окружили учительский стол, стараясь первыми сдать тетради и образовав на столе неровную, покатую стопку, прежде чем высыпать обратно в коридор. — Дети, строимся по парам перед походом в столовую и ждём меня! — голос Дорианы прозвучал уже твёрже, приобретая привычные командирские нотки. Она поправила стопку тетрадей и вышла в коридор. Дети, хоть и с неохотой, но уже выстроились в примерные пары и вовсю обсуждали что-то своё, пока учительница пересчитывала их по головам. — Девятнадцать… двадцать. Всё, идём! Дориана шла впереди этого живого, шуршащего куртками и портфелями ручейка, и вереница детей послушно следовала за ней. До столовой идти было недолго. Пять минут по длинным, разрисованным коридорам. Как только на горизонте показались распашные двери в буфет, в воздухе повис знакомый, густой запах: дрожжевой выпечки, мясной подливы и сладкого компота. Дети, наскоро вымыв руки в низких раковинах, тут же ринулись к столу, отведённому для их класса, где уже были расставлены тарелки с воздушным картофельным пюре и румяной рыбной котлетой, столовые приборы, мисочки с нарезанным хлебом, кружки с чаем и яркие, наливные яблоки. Дориана тоже взяла свою порцию и уселась неподалёку от них за отдельный столик, меланхолично следя за их поведением за столом, за тем, чтобы никто не баловался и ел аккуратно. Сама она съела немного — всего пару ложек пюре, а к котлете не притронулась вовсе. Еда, пахнущая столовской маслом, просто не лезла в горло, вызывая лёгкую тошноту. Вскоре она поднялась и отнесла почти полную тарелку к небольшому окошку для грязной посуды, где пожилая, уставшая женщина молча, автоматическим движением соскабливала остатки еды в ведро, прежде чем отправить тарелки в мойку. — Спасибо, — тихо, почти шёпотом поблагодарила за обед Дориана. Женщина в ответ лишь молча, не поднимая глаз, кивнула, не прерывая своего монотонного труда. Работа её была грязной, но, видимо, её это уже давно не заботило. Некоторые дети тоже уже начали заканчивать и выходить из-за стола. Кто-то съел всё, кто-то оставил недоеденное пюре или нетронутую котлету. Сложив тарелки в общую стопку у окошка, второклассники, оживлённо болтая, с яблоками в руках снова начали строиться в пары. Дориана всегда строго требовала от детей, чтобы они ждали её и до, и после похода в столовую и строились строго по парам. Ей было необходимо знать, что все в сборе, что во время их шалостей и беготни, когда её нет рядом, никто не пострадал. Ведь родители этих детей были для неё отдельной, постоянной головной болью. Скандалов, претензий и бесконечных споров Дориана хотела бы избежать любой ценой. Дорога обратно до родного кабинета прошла, к счастью, так же быстро и относительно спокойно — дети были заняты поеданием хрустящих яблок. Едва последний ученик переступил порог класса, прозвенел звонок, возвещающий начало третьего и последнего урока за сегодня — изобразительного искусства, или же просто рисования. Вернувшись на свои места, ребята с шумом начали доставать из рюкзаков альбомные листы, пластмассовые коробочки с акварельными красками, пластмассовые баночки-непроливайки для воды и кисточки разной толщины. Затем каждый по очереди выходил в коридор, к раковинам, чтобы набрать чистой воды. И как только все вернулись на места и были готовы, учительница объявила тему урока: — Так, давайте сегодня сделаем приятный подарок для ваших родителей. Можете нарисовать маму и папу рядом с вами. Что вы любите делать вместе. Дети дружно, с энтузиазмом закивали и тут же принялись за дело, с серьёзным видом орудуя кисточками. Но через несколько минут в тишине поднялась одна робкая рука. Это был тихий Вова. — Дориана Романовна, а если… если нет мамы? — тихо спросил он, не поднимая глаз. — Можно нарисовать папу и бабушку? Дориана на миг замерла, почувствовав, как что-то холодное и тяжёлое сжимается у неё в груди. Нет мамы.В какой-то степени она и сама, вот уже несколько лет, чувствовала себя так, словно у неё нет родителей. Несмотря на их формальное, официальное наличие всего в нескольких километрах отсюда. — Да, Вова, конечно, можно, — тихо, но чётко ответила она, почувствовав, как её голос на мгновение предательски дрогнул. Вова опустил голову и тоже принялся за работу, старательно макая кисточку в воду, затем в краску и выводя на бумаге контуры дорогих ему людей. Дориана же медленно проходила между рядами, наблюдая за творческим процессом, иногда останавливаясь, чтобы помочь кому-то из ребят, у кого возникали трудности с пропорциями или смешиванием цветов. Этот урок ей в какой-то степени даже нравился — именно в такие моменты дети затихали, полностью погружаясь в свой собственный, красочный мир, используя безграничную фантазию и создавая свои маленькие, искренние шедевры. Время текло незаметно, и звонок с конца урока прозвенел как-то совсем неожиданно. Некоторые ребята разочарованно вздохнули, не успев закончить свои рисунки. — Всё в порядке, дети, — успокоила их Дориана. — Оставляем рисунки на подоконниках, чтобы они хорошенько просохли. Кто не успел, на следующем уроке изо обязательно доделает то, что не успел. Первоклассники группами поднялись с мест и толпой повалили к окнам, аккуратно раскладывая свои работы и с интересом разглядывая рисунки друг друга, наперебой хвалясь и показывая свои. После этого они пошли выливать мутную, разноцветную воду из своих баночек и аккуратно складывать принадлежности обратно в рюкзаки. В школьных коридорах уже начиналось привычное оживление — стояли родители, пришедшие забирать детей домой. — До свидания, Дориана Романовна! Спасибо за урок! — загалдели ребята, выскакивая из кабинета и на ходу маша ей рукой, бежали в раздевалку за куртками и шапками. Кто-то из девочек, застенчиво улыбнувшись, обнял её за талию перед уходом. И всего на одну короткую секунду Дориана почувствовала прилив тепла и даже полюбила свою работу за эти маленькие, искренние, ничего не значащие и всё значащие мелочи. Убедившись, что последнего ребёнка забрали, девушка наконец смогла начать собираться домой. Сложив тетради для проверки дома в большой пакет из-под продуктов, накинув на себя своё старое, верное пальто, она взяла ключ от кабинета и в последний раз огляделась, задержав взгляд на ярких, наивных детских рисунках, сохнущих на подоконниках, на забытых на партах ластиках и карандашах. На её лице на миг появилась лёгкая, чуть заметная, но настоящая улыбка. Затем она вышла, погасила свет и плотно закрыла дверь. Но едва она собралась направиться к вахте, чтобы вернуть ключ, её остановил знакомый, слишком бойкий и звонкий женский голос. — О, Дорианка! Уже уходишь? — это была её коллега, Юля, а точнее Юлия Сергеевна, учительница иностранных языков. Кудрявая шатенка лет двадцати восьми, в идеально сидящей облегающей юбке-карандаш и нежно-розовой шёлковой блузке, которая выгодно подчёркивала все её достоинства. Такие, как она, всегда были душой компании, с ними легко было вести лёгкие, ни к чему не обязывающие беседы. Но для Дорианы она всегда была слишком яркой, слишком навязчивой, слишком чуждой. — Да, ухожу, — коротко бросила Дориана, стараясь не смотреть на её слишком безупречный макияж. — Ох, ну задержись на минутку, а? — взволнованно начала Юлия, но тут же чуть нахмурила свои идеально выщипанные брови, внимательно разглядывая Дориану. — Хм… Ты какая-то… бледная сегодня. Не ешь что ли? Совсем замучила себя? — Со мной всё в порядке, Юлия Сергеевна, — холодно парировала Дориана. — И ем я прекрасно. Спасибо за заботу. — Не за что, милая! Просто надо тогда обязательно попить витаминчиков, ну и может… — она кокетливо подмигнула, понизив голос, — мужчиной наконец обзавестись, а? Глазеть-то не на кого. Тем более, наш директор, я слышала, так давно на тебя поглядывает… — она многозначительно подняла бровь. И после этих слов Дориана с болезненной ясностью вспомнила, с чего именно началось её полное разочарование в этой работе. — Юлия, я думаю, мы с тобой взрослые, разумные люди, — её голос прозвучал тихо, но с стальной, ледяной интонацией, от которой улыбка на лице коллеги тут же померкла. — Поэтому я повторю в который, надеюсь, последний раз: мне не нужен никакой мужчина для галочки или для «разнообразия» в личной жизни. И уж тем более я абсолютно не заинтересована в внимании сорокалетнего, женатого мужчины с пивным животом, у которого, к тому же, есть ребёнок. Надеюсь, на этот раз ты меня услышала и поняла окончательно. А теперь извини, но я действительно спешу. Резко закончив разговор, она прошла мимо остолбеневшей коллеги, оставив её одну в пустом коридоре. Та же лишь фыркнула вслед, пробормотав что-то вроде: "Ну и пожалуйста, сиди со своей важностью в одиночестве", — и, встряхнув кудрями, ушла по своим делам в противоположном направлении. Сдав ключ молчаливой и недовольной вахтёрше, Дориана наконец-то вырвалась на улицу. Осенний воздух первым делом ударил в лицо сильным, пронизывающим порывом ветра, который заставил её вздрогнуть и едва не сорвал с головы капюшон. Это было болезненно, но в то же время и освежающе после спёртой, насыщенной запахом еды и пота школьной атмосферы. Она прекрасно знала, что вся эта история с директором — более чем веский повод написать ещё одно заявление об уволинении и навсегда уйти из этой школы. Но почему-то глубоко внутри у девушки всё ещё теплилась какая-то наивная, глупая надежда на то, что если она просто переждёт эту бурю, будет стараться избегать его, не подавать виду, то всё как-нибудь само собой утрясётся и наладится. Хотя с каждым новым днём верить в это становилось всё труднее и абсурднее. Но прямо сейчас, в этот миг, ей не хотелось думать ни о чём — ни о директоре, ни о школе, ни о родителях. Единственное, чего она хотела всем своим существом, — это добраться до дома, дойти до своей мягкой, пусть и старой кровати и рухнуть на неё, чтобы хоть ненадолго, но полностью забыться, выпасть из reality, отдохнуть от всех забот, проблем и тревог, что преследовали её по сей день. Не торопясь, почти автоматически, Дориана шла привычной, выученной до мелочей дорогой домой, проходя по знакомым, исхоженным тысячу раз местам. Но даже так, в полуавтоматическом состоянии, она машинально, почти подсознательно оглядывалась по сторонам, впитывая детали, словно впервые увидела свой невзрачный, спальный район — облупившуюся краску на скамейках, новый граффити на заборе, изменившуюся вывеску на магазине. Сам момент, когда она наконец добралась до своего дома, прошёл как в густом тумане или дымке. Из её памяти полностью выпало, как она вошла в подъезд, как поднялась по скрипучей лестнице, как вставила ключ в замочную скважину и повернула его. Но это уже не имело никакого значения. Важно было лишь то, что она наконец оказалась в желанной тишине и одиночестве. Она больше не слышала оглушительных детских криков, доносящихся из коридора, не видела перед собой слишком яркую, ветреную Юлю, которой для полного счастья, казалось, было нужно так мало — всего лишь хороший мужчина да возможность жить на полную катушку, не задумываясь о завтрашнем дне. Разумеется, нельзя было сказать, что это плохо или неправильно. Но Дориана на собственном опыте знала, что вечно жить так, легко и беспечно, не получается ни у кого. Рано или поздно реальность настигает. Сбросив с ног туфли, до боли впивающиеся в натёртые за день мозоли, она отшвырнула их в тёмный угол прихожей. Ноги ныли и горели от усталости; на бледной коже отчётливо виднелись красные, воспалённые следы от ремешков, а на пятке зрела новая, водянистая мозоль. Она уже в который раз мысленно пообещала себе купить когда-нибудь наконец нормальные, удобные туфли, но либо не доходили руки, либо вечно не хватало денег, которые уходили на что-то более важное. Снимая с себя одежду на ходу, она бросила сумку и тяжёлый пакет с тетрадями прямо на пол, в общую кучу к одежде, и, издав тихий, почти животный стон усталости, плюхнулась лицом в подушку, не найдя в себе сил даже переодеться во что-то домашнее. Часы текли медленно, за окном день постепенно сменялся ранним осенним вечером. Снаружи, сквозь закрытое окно, доносились обрывки чьей-то жизни — ругань, счастливый детский смех, отдалённые звуки машин, общая людская суматоха большого города. Весь этот огромный мир крутился и кипел, словно гигантское колесо в клетке, где каждый был занят своей беготнёй. Но Дориана чувствовала себя так, словно её выбросило из этого колеса, словно она наблюдает за ним со стороны, через толстое стекло, не в силах и не желая влиться обратно. Мысль опустить руки, сдаться окончательно и бесповоротно, казалась такой соблазнительной, такой манящей, что в некоторые моменты ей казалось — ещё чуть-чуть, ещё один неудачный день, и она сломается. Но даже так, на самом дне, она каждый раз находила в себе какие-то, казалось бы, уже иссякшие силы, чтобы заставить себя подняться с кровати и прожить ещё один, точь-в-точь такой же день сурка, который неизбежно закончится так же — этой же усталостью, этим же чувством пустоты. Ведь даже полное, отчаянное знание о том, что ничего не изменится, что завтра будет таким же, как и вчера, никак не отменяет твоих обязанностей, тех обязательств, которые ты когда-то сам на себя взвалил или которые кто-то возложил на тебя. И только в этом плане Дориана была абсолютно уверена: сбежать у неё не получится. Не было никакого шанса. Даже при всём её страстном, отчаянном желании.