Часть 12

Открытая тюрьма Лейхилл, Гилфорд Утро понедельника   Воздух был обманчиво свежим для тюрьмы — бодрящим, с ароматом сосен, таким, какой можно ожидать в загородном поместье, а не в исправительном учреждении открытого типа. Если бы не тихий гул камер наблюдения и отдаленный говор охранников, можно было бы подумать, что здесь царит спокойствие. Сьюзи Гласс шла по каменной дорожке так, словно та принадлежала ей. На ней был тренч приглушённо-розового цвета — винтажный, плотно облегающий талию, — а на губах была та же ярко-красная помада, что и в том проклятом китайском ресторане две недели назад. На одной руке у неё висела плетёная корзина для пикника. Из-под крышки торчала бутылка шампанского, рядом с которой лежали аккуратная льняная салфетка и буханка с розмарином, которую она испекла по старому маминому рецепту. Потому что, как бы больно ей ни было в последнее время, некоторые ритуалы всё ещё были священными. Священными. Контролируемый. Безопасный. Она кивнула стражникам и, цокая каблуками по булыжной мостовой, прошла мимо них на террасу на крыше. Бобби Гласс уже сидел за обветшалым деревянным столом. Солнечный свет отражался от его серебристых волос и тёмных очков. Один из его голубей вспорхнул на перила рядом с ним и тихо ворковал. — Всё в порядке, детка? — Ты в порядке, пап? — спросила она, с привычной грацией ставя корзину на пол. Бобби держал голубя в руке, баюкая его, как драгоценную реликвию. «Угадайте, откуда прилетел этот малыш». Сьюзи села напротив него, скрестив ноги и аккуратно запахнувшись в пальто. — Куда? “Avignon.” Она приподняла бровь. «Я не понимаю, зачем кому-то менять юг Франции на тюрьму в Гилфорде». Он сухо рассмеялся. «Да, это инстинкт самосохранения, не так ли? И его нельзя подавить». Это прозвучало резче, чем он, вероятно, хотел. У неё дёрнулся подбородок. Она опустила взгляд на свои руки — ухоженные, спокойные, неподвижно лежащие на крышке корзины. Инстинкт самосохранения. Проблема была в том, что её инстинкты были нарушены. Потому что, когда они потянули её к Эдди, она встретила лишь тишину. И эта тишина натянулась, как струна пианино, превратившись в нечто уродливое. Нечто почти необратимое. — Что у тебя там? — спросил Бобби, уже поднимая крышку и вдыхая аромат. Он с благоговением достал тёплый каравай. Она налила два бокала шампанского. «Что ж, нужно наслаждаться прекрасными вещами в жизни». — Да. Для чего шампанское? Мы что, празднуем? Сьюзи слабо улыбнулась. «Я подумала, что это будет хоть какое-то разнообразие после обычного винного коллапса». Бобби откусил кусочек и одобрительно хмыкнул. «А, так мы не будем поднимать бокалы за герцога? Даже несмотря на то, что у нас две новые фермы по выращиванию марихуаны и растущая империя». Так оно и было. Она откинулась на спинку стула, стараясь говорить мягко. «Что ж, чтобы прояснить ситуацию, Эдди считает, что дополнительные помещения, которые он помог нам приобрести, являются частью его стратегии выхода из бизнеса». Бобби усмехнулся, в уголке его рта застряли крошки. «Ну, этот парень никуда не денется. И я скажу тебе почему. Видишь ли, в глубине души он этого не хочет». Её губы сжались. «Вывод, сделанный на основе одного пьяного обеда». — Нет, — он наклонился вперёд, и его глаза за линзами очков сверкнули. — Я… я думаю, ему это нравится. Сюзи отвернулась, прищурившись и глядя на горизонт. Эта фраза слишком напоминала то, что Эдди мог бы сказать ей той ночью в мансарде. Пристрастился к этому. Она не особо задумывалась об этом — не осмеливалась. Но теперь эта мысль пульсировала у неё в висках, как старый синяк. Часть её хотела в это верить. Другая часть — та, что с сломанным компасом, — знала, что к чему. — Что ж, — холодно сказала она, — как бы мне ни претило твоё причудливое приключение с герцогом, должна признать, что он оказался в чём-то полезен. Однако я не думаю, что это помешало ему захотеть, чтобы мы покинули его земли. «И если он хочет заработать для меня больше денег, это нормально». Бобби сделал ещё один глоток и вытер рот тыльной стороной ладони. «Но он не может уйти. Никто не уходит. И ты должен следить за тем, чтобы он вёл себя прилично. Если в конце года он будет меня доставать...» Он ткнул в неё корочкой хлеба в качестве предупреждения. Как кинжалом, сделанным из муки и розмарина. «Я отрублю ему голову». Повисла долгая, напряжённая тишина. Сьюзи смотрела на него не мигая. Внутри у неё всё сжалось. Её пальцы слегка сжали ножку бокала для шампанского. При хороших манерах? Теперь это была её работа, не так ли? Хранительница мужчин. Та, что должна заметать их кровавые следы и следить, чтобы их головы оставались на плечах. Её губы не двигались, но мысли уже неслись галопом, сменяя друг друга: образы той ночи, спящего рядом с ней Эдди, то, каким холодным он был утром, и то, насколько холоднее мог быть Бобби. Она сделала ещё один глоток шампанского. — Это вопрос воспитания. Но кто учит меня хорошим манерам, пап?   Сьюзи в одиночестве вернулась к своей машине. Гравий хрустел под её ногами, и с каждым шагом она двигалась всё медленнее. Корзина стала тяжелее, хотя была почти пустой — в ней лежала только бутылка с завинченной пробкой и сложенные тканевые салфетки. Над головой слабо трещали утренние птицы, но ветер уже не был таким мягким. Всё стало острее. Холоднее. Как будто что-то изменилось. Слова Бобби всё ещё звучали в ушах, слишком яркие, чтобы их игнорировать. Если в конце года он меня кинет, я ему голову оторву.   Это была не метафора. Не совсем. И, возможно, это было не так уж ново. Её отец всегда правил, сочетая обаяние и угрозу. Но на этот раз угроза была не абстрактной. У неё было имя. Лицо. Мужчина, к которому она прижималась всем телом, цеплялась за него дрожащими руками и шептала в темноте глупые, страстные слова. Она подошла к своей машине, со щелчком открыла дверь и опустилась на водительское сиденье, не заводя двигатель. Тишина в салоне давила ей на грудь. Она смотрела прямо перед собой, крепко сжимая руль. Дело было в том, что... она тоже злилась. Была обижена. Ранена. Однажды она ушла от него, это правда. Но на этот раз он сам её бросил. С этим нелепым поцелуем и фразой холоднее льда: Всё как обычно. Как будто между ними когда-либо было что-то обычное. И всё же слова Бобби что-то надломили в ней. Оставили пустоту, которую она не знала, чем заполнить. Не яростью. Не гордостью. Даже не презрением. Только это мучительное, грызущее чувство, что, несмотря ни на что, она хотела его защитить. От бизнеса. От Бобби. От себя — от неё . Она медленно вздохнула и закрыла глаза. Прошло две недели. Две недели активного избегания. Она с головой ушла в работу: выезды на места, телефонные звонки, контракты. Осмотрела три поместья в Йоркшире, выступила посредником в сделке недалеко от Брайтона. Проехала шесть часов только для того, чтобы проконтролировать совещание по севообороту, которое можно было провести по электронной почте. Она посетила два аукциона антиквариата, один из которых проходил в холодном амбаре в Уилтшире. Она купила пару кантонских фарфоровых подсвечников с ручной росписью, которые ей были не нужны. Она сказала себе, что это для коллекции. Для обложки. Она провела длинные выходные в Париже с Ларой из Кембриджа — одной из немногих университетских подруг, с которыми она до сих пор поддерживала связь. Лара понятия не имела, чем на самом деле зарабатывает на жизнь Сьюзи, помимо продажи антиквариата, но с ней Сьюзи могла поговорить о книгах, выставках и сердечных делах, не беспокоясь о слежке или давлении. Они бродили по залам Музея Мармоттан, танцевали до рассвета в Марэ, записались на совместный массаж в спа-салоне на 7-й улице. Сьюзи даже купила в Galeries Lafayette абсурдно дорогой темно-синий шелковый пеньюар только потому, что в нем она чувствовала себя человеком, которого не преследуют призраки. Они смеялись. Она улыбалась. И всё же каждый раз, когда её телефон издавал сигнал, у неё внутри всё сжималось. А когда сигнала не было — становилось ещё хуже. Сьюзи и близко не подходила к Холстеду. И она скучала по этому. Не только поместье — розарий, уютная кухня, кабинет, в котором всегда слегка пахло кедром, старой бумагой и одеколоном Эдварда, — но и то, как она себя там чувствовала. Не как незваная гостья. Не как прислуга. Она стала неотъемлемой частью этого места, её приветствовали слуги, с ней подшучивал Фредди, её терпела леди Сабрина. Она нравилась собаке. Даже Джефф не испытывал к ней полной ненависти. Но больше всего — это был Эдди. Ей было комфортно там, потому что ей было комфортно с ним. Это было не обычное чувство комфорта, как при встрече с любимой бабушкой. Это было что-то острое, неразрешённое, сводящее с ума — но в то же время настоящее. Человеческое. Как будто в этом доме с ним она могла почти забыть, кто она. Кем ей предстояло стать. И всё же его имя сидело у неё в телефоне, как рана, на которую нельзя надавить, чтобы не пошла кровь. Её рука действовала инстинктивно. Она разблокировала экран. Открыла его контакты. Её палец слишком долго колебался. Затем, наконец, — неохотно — Сьюзи напечатала:   Поиграем в гольф завтра утром? Возьми с собой Лоуренса. Не опаздывай.   Никаких эмодзи. Никакой мягкости. Она нажала кнопку «Отправить», прежде чем успела передумать, бросила телефон на пассажирское сиденье и наконец завела двигатель. Тихое урчание двигателя было похоже на вздох. Она не знала, было ли это облегчением... или смирением.     Эдди заметил её, как только ступил на поле для гольфа. Она уже была там — одна, с клюшкой в руке, стояла, перенесши вес тела на одну ногу. Собранная. Сдержанная. Опасная в тёмно-синем и белом. Приталенные леггинсы чётко облегали её ноги, рукава были закатаны до локтей, словно бросая вызов ветру. Красная кепка закрывала её глаза, но ему не нужно было их видеть, чтобы понять, что она заметила его приближение. Он знал эту позу. Он узнал наклон её головы, неподвижность её позы. Она не ждала его. Она заявляла о своём присутствии. Ветер подхватил прядь её волос и провёл ею по щеке — проблеск нежности во всей этой стали. И от этого решимость Эдди пошатнулась. Он подошёл к ней, размеренно и неторопливо шагая. Как будто это ничего ему не стоило. Но это было не так. Боже, как же это было не так. Две грёбаные недели. Две недели без её голоса. Без её запаха на его простынях. Без понимания того, не разрушил ли он то, что могло бы быть... С каждым шагом его сердце билось всё сильнее, словно пытаясь обогнать его. Когда она успела так прочно войти в его жизнь? Он не знал. Он знал только, что при виде неё сейчас — живой, яркой на фоне нежно-зелёного, её присутствие, усиленное расстоянием и тишиной, — у него что-то сжалось в груди. И, конечно же, сначала он почувствовал её запах. Жасмин, цитрус, пропитанный дождём шёлк. Знакомый. Несправедливо. Он не позволил отражению в зеркале выдать себя. Сжал челюсти, расслабил плечи. Ещё один день. Ещё одна встреча. Как будто он не провёл четырнадцать ночей, репетируя, что не стоит говорить. Но она всегда видела его насквозь. И, если честно, в глубине души он надеялся, что она всё ещё может это делать. Сьюзи почувствовала его присутствие ещё до того, как обернулась. Она слегка приподняла голову, а затем повернула её в сторону шагов. Ее пристальный взгляд встретился с его. Она и глазом не моргнула. И на мгновение — всего на долю секунды — ему показалось, что там что-то мелькнуло. На поверхности появилась тонкая трещина. Но потом всё исчезло. Её маска восстановилась с хирургической точностью. — Ваша светлость, — холодно произнесла она, едва наклонив голову. Вежливо. Без теплоты. Её губы едва заметно изогнулись. — Вы опоздали. Эдди остановился в шаге от меня и привычным движением снял солнцезащитные очки. Он позволил ветру растрепать его волосы. Не стал их поправлять. “ Мисс Гласс ,” — ответил он таким же ровным тоном. Без раздражения. Без извинений, кроме слов. — Некоторым из нас ещё нужно поспать.” Она отвернулась и направилась к ти. «Не у всех есть такая возможность». Уголок его рта едва заметно дрогнул. Он пошёл рядом с ней. Больше не говорил. В этом не было нужды. Но она чувствовала его. Прямо здесь. Высокий, крепкий, сводящий с ума. Достаточно близко, чтобы ощущать тепло его кожи и спокойное напряжение в его движениях. Они играли в тишине минут двадцать. Не враждебно. Не скованно. Просто… напряжённо . Обдуманно. Переговоры на языке тела. Каждое движение намеренное. Каждое молчание тщательно продумано, чтобы оно повисло между ними. Сьюзи сохраняла чистоту и контроль над своим замахом. Учебник. Не только ради спорта — ради дисциплины. Ради достоинства. Ради того, чтобы сосредоточиться на чём-то, кроме него. Эдди украдкой наблюдал за ней. Ничего очевидного. Ничего жадного. Но его взгляд то и дело возвращался к ней. К её опущенным плечам. Она закатала рукава. Её запонки вызывающе сверкали на солнце. Он играл неплохо. Не идеально. Не так, как мог бы. Он был не в себе — не совсем. Его мысли кружили вокруг неё, как он кружил по полю. Широкие дуги, осторожные углы, но так и не приблизился. Бланкет молчал, чертовски забавляясь тем, как сильно он проигрывает. Он протянул Сьюзи новый мяч после её третьего идеального удара с хитрой улыбкой человека, который знает, что лучше не комментировать. Мистер Лоуренс, как всегда, был непроницаем, но Эдди заметил, как дрогнули его брови, когда Эдди промахнулся по легкому мячу. Один раз. Потом ещё. Они шли по траве, как противники, притворяющиеся союзниками. Кружит. Ожидание. И снова ни слова о ночи, которую они провели, спутавшись в простынях и в тишине. Ни слова о том, что было на следующее утро, когда всё вокруг словно отдалилось и стало стеклянным. Но когда они добрались до девятой лунки, ветер снова усилился — ровно настолько, чтобы растрепать её волосы, собранные в хвост, и задеть прядь за щеку. Она не стала убирать волосы с лица. Эдди сжал руку, сжимавшую дубинку. Лоуренс подошёл с флагом в руках. — Как вам такое, сэр? — спросил он. — Пожалуйста, выйдите, мистер Лоуренс, — сказал Эдди, не сводя глаз с грина. Не с неё. Но он чувствовал на себе её взгляд. Затем она отвернулась. Она положила руку на бедро. Её голос звучал непринуждённо. Нейтрально. Как будто она несколько раз отрепетировала эту реплику перед зеркалом. Он настороженно посмотрел на неё. «Поэтому я хотела бы узнать, — продолжила она, с раздражающим спокойствием подбирая слова для следующего удара, — не хотите ли вы занять более официальную, долгосрочную должность в организации». Блэнкет кашлянул — слишком громко, слишком нарочито — как раз в тот момент, когда Эдди замахнулся. Мяч изменил направление и пролетел мимо. Эдди медленно опустил клюшку и сердито посмотрел на него. — Что ж, — невозмутимо сказал Эдди, — как бы я ни ценил оценку своей работы, думаю, меня устраивает текущее соглашение. — Ты в этом уверен, Эдди? — спросила она, подходя к мячу. Ей даже не нужно было смотреть на него, чтобы ударить по мячу. Изящный замах — и мяч аккуратно попадает в лунку. — Должна сказать... за последние несколько месяцев было пару моментов, когда, как мне показалось, ты получал удовольствие. Эдди уставился в траву. Эти слова ранили сильнее, чем должны были. Не потому, что они были ложными. А потому, что они были опасно близки к тому, что он не хотел называть. Он положил дубинку на плечо. — Хорошая игра, — пробормотал он. Она одарила его ледяной улыбкой. И направился к зданию клуба. Он последовал за ней. Сжал челюсти. За пятнадцать минут они сказали друг другу больше, чем за две недели. И всё же этого почему-то недостаточно.   Гостиная была словно из другой эпохи: роскошные панели из орехового дерева и тишина, царящая в доме, где деньги никогда не нуждаются в представлении. У окон стояли кресла с подголовниками, обитые бычьей кожей, в камине потрескивал огонь. В воздухе слабо пахло торфяным дымом, старыми книгами и чем-то более мрачным. Единственными звуками были звон бокалов и шелест газетных листов, когда двое мужчин в костюмах докурили сигары, пробормотали слова прощания и вышли, словно призраки старой империи. Сьюзи не стала дожидаться Эдди. Она неторопливо опустилась в одно из кресел, скрестив ноги и аккуратно перекинув тёмно-синий свитер через подлокотник, как будто он там и должен был быть. Она выглядела непринуждённо. Как будто ей никогда не хотелось прокричаться в подушку о том, как сложилась её жизнь. Эдди сидел напротив неё с бокалом вина в руке в обманчиво непринуждённой позе: одна лодыжка свободно лежала на противоположном колене, плечи были опущены. Но его взгляд задержался на ней чуть дольше обычного. Как будто он не был уверен, что она настоящая. Ни один из них не произнес ни слова. Нет, пока остальные были там. Они пили в тишине. Обстановка была не совсем располагающей, но и не холодной. Это было что-то среднее. Тишина была мягкой, щемящей, какая бывает между людьми, которые слишком мало говорили... и слишком много чувствовали. Затем дверь закрылась с щелчком. Последний посетитель ушёл. А вместе с ним и иллюзия безразличия. Первой молчание нарушила Сьюзи. — Пока ты ещё со мной, — сказала она твёрдым, но не резким тоном, — я бы хотела, чтобы ты оценил текущую ситуацию, в которой я пытаюсь разобраться. Думаю, у тебя есть военные навыки, которые могут пригодиться. Эдди медленно повернулся к ней, рассматривая её через бокал. Его голос звучал сухо, но не грубо. — Всегда рад помочь, если это ускорит мою экстрадицию. Она никак не отреагировала на укол. Она редко реагировала. — Ты когда-нибудь был в порту Зебрюгге? Он слегка покачал головой, постукивая пальцами по краю бокала. «Ежегодно мы перевозим через него пуха на восемьдесят миллионов фунтов, — сказала она. — Мы не просто выращиваем его, Эдвард. Мы ещё и экспортируем его. Однако недавно мы столкнулись с небольшой проблемой. Несколько партий были конфискованы федеральной полицией Бельгии. Мне пришлось прекратить экспорт». Её голос оставался сдержанным — почти как у врача. Но что-то в том, как она крутила бокал, наблюдая за тем, как бордовый напиток плещется в хрустале, выдавало напряжение, бурлящее под поверхностью. «Излишне говорить, — продолжила она, — что на кону стоит очень многое». Эдди поставил свой напиток на стол и слегка наклонился вперёд. «Кто там всем заправляет?» — Настоящее произведение искусства по имени Флориан де Гроот. Или, как любит называть его мой отец... — Она откинулась на спинку кресла с непринуждённой элегантностью. — «Этот дерьмовый сукин сын из Бельгии». Он ухмыльнулся. «Метко». Она повторила его жест. Почти. «Единственное, что он любит больше, чем вино и изысканную кухню, — это звук собственного голоса. Я попрошу Кита и Бланкета привезти его в Англию, чтобы я могла понять, что, чёрт возьми, происходит». Прошел такт. А потом, когда стало безопасно — потому что никто больше не слушал, — Эдди позволил себе сказать правду. «Вам не нужно было звонить». Сьюзи даже не вздрогнула. — Нет. Я не делала этого. Она изучала своё вино, словно в нём были ответы на все вопросы. — Но вот мы и здесь. В камине тихо потрескивал огонь. Где-то снаружи хлопнула дверца машины. Мир продолжал жить своей жизнью. Но внутри время сжалось — оно умещалось между взглядами, невысказанными словами и тем немногим, что они осмеливались произнести. — А я-то думала, — добавила она язвительным и резким тоном, — что девять лунок и немного пассивной агрессии помогут нам снова начать общаться. Эдди тихо рассмеялся, выдохнув через нос. «Сработало?» Её губы изогнулись. Не совсем улыбка. — Ты всё ещё здесь. Так и было. Он даже не думал уходить. На этот раз Сьюзи наклонилась вперёд и заговорила тише. Прощупывает почву. «Я знаю, что всё стало… личным. И сложным». Её слова были взвешенными и осторожными. Как будто она шла босиком по битому стеклу. «Но я пытаюсь сохранить этот бизнес. И я стараюсь не усложнять ситуацию ещё больше». Он долго смотрел на неё. Вспоминал, как в ту ночь она прижалась к нему всем телом. Как тихо она дышала. Как она ни о чём не просила, но каким-то образом получила всё, что он никогда не собирался ей давать. Она потягивала вино, как будто оно ничего ей не стоило. — В любом случае. Я дам тебе знать, когда приземлится де Гроот. Думаю, ты захочешь показать, на что способен, и всё такое. — Может быть, — сказал Эдди. — Будет обидно, если годы тренировок пойдут насмарку. Он откинулся на спинку стула, медленно перекатывая бокал в пальцах. Наблюдал за ней. В каждом его слове сквозила надежда. «Кроме того... если я и дальше буду так полезен, то, возможно, смогу добиться свободы немного быстрее». Выражение её лица не изменилось. Но взгляд стал чуть более тусклым. — Может быть, — сказала она скорее своему бокалу, чем вслух. Он не настаивал. — Я имею в виду, — продолжил он уже более непринуждённо, — две фермы, два пулевых ранения, один нацистский коллекционер произведений искусства нейтрализован. Это должно что-то значить. — Так и есть, — ответила она. — Именно поэтому ты до сих пор цел. Пауза затянулась, стала напряжённой и неловкой. Она не стала говорить остальное. Что он долго не протянет. Что Бобби Гласс не славится милосердием. У неё не хватило духу сказать это вслух. «Я буду на связи». Она встала. Её пальто было аккуратно перекинуто через руку, каблуки мягко стучали по половицам. Этот аромат — амбровый, цветочный, преступный — тянулся за ней, как след от военного преступления. Эдди тоже поднялся, отстав от неё на два шага. Не успев подумать, он протянул руку — нежно, почти неуверенно — и слегка коснулся её руки. Она обернулась. Не испугалась. Но насторожилась. — Сьюзен, — сказал он. Её имя прозвучало как извинение. Она ждала. Он помедлил. Ровно настолько, чтобы почувствовать боль. А потом... «Тебе не нужно было приходить сегодня». — Да. Нейтрально. Чисто. Профессионально. — Это была работа. — И всё же, — сказал он, сглотнув. — Спасибо. За гольф. И за то, что не выплеснули мне в лицо свой напиток. Она почти улыбнулась. «Это всё ещё лежало на столе». Он фыркнул. — Верно. Я просто... вёл себя как придурок. И я это знаю. — Действительно, так и есть, — подтвердила она. — Я не очень хорош в... — Он неопределённо махнул рукой в сторону нейтральной территории между ними. — Во всём этом. — Нет, — сказала она. — Ты не такой. — Но я скучаю по тебе, — сказал он тихо, просто и искренне. — Даже несмотря на то, что я всё ещё злюсь на тебя. Даже несмотря на то, что я уже не понимаю, что это вообще такое. Наступила тишина. Тяжёлая. Напряжённая. В гостиной теперь было пусто. Только огонь и тяжесть невысказанных слов. — Я тоже по тебе скучала, — наконец сказала она. — Я просто не знала, имею ли я на это право. Его пальцы разжались, но он не отпустил её руку. — Мы в этом ни хрена не смыслим, — пробормотал он. — Профессионалы, — сухо ответила она. Он рассмеялся. По-настоящему. Впервые за несколько дней. «Останься. Ещё ненадолго». Она колебалась. Затем снова положила пальто на место. Он налил ей ещё один бокал — совсем чуть-чуть. Как она и любила. Как он и помнил. Она не поблагодарила его. Но её губы смягчились. Эдди откинулся на спинку стула напротив неё. На этот раз не наклоняясь. В ожидании. Между ними повисла тишина. Но она уже не была напряжённой. Теперь у него была форма. Текстура. Что-то более близкое к покою. Что-то вроде начала. Они посидели так некоторое время. Теперь никакого напряжения. Просто тишина, которая наступает после грозы, когда небо ещё в синяках, но уже проясняется. Сьюзи слегка поёрзала на стуле, положив одну лодыжку на другую. Её тёмно-синий свитер облегал фигуру с непринуждённой точностью — минималистичный, гладкий, с вышитыми на нём скрещенными клюшками для гольфа, словно какой-то особый боевой штандарт. Красной кепки уже не было, но помада осталась. Как и её самообладание. Эдди изучал её. Позволил себе взглянуть. Не так, как раньше — не как человек, лелеющий обиду или обиду, обернувшуюся тоской. Нет, на этот раз всё было по-другому. Спокойнее. Ближе к благоговению. Как будто он не был уверен, что этот момент продлится долго, и не хотел моргать, чтобы он не исчез. Он прочистил горло. — На прошлой неделе в Глостершире нашли римский клад, — сказал он почти непринуждённо. — Семьдесят монет. Целый керамический кувшин. На одном из предметов были надписи, связанные с династией Феодосия. Сьюзи слегка приподняла бровь. Она не смотрела на него, почти не смотрела. Но уголки её губ дрогнули. — А я-то думал, ты смотришь только поло и прогноз погоды. «Я расширяю свой кругозор». — Мм, — она сделала глоток вина, как всегда невозмутимого. — И что же добрые жители Глостершира сделали со своим имперским сокровищем? «Конечно же, я передал его прямо в Британский музей, — сказал Эдди. — С большим энтузиазмом и без какой-либо финансовой компенсации». Она издала низкий сухой звук. «Дураки». Наконец она посмотрела на него. Полным взглядом. Не мельком, не проверяя. Просто… присутствуя. И это затянулось. — Я подумал, что тебе это покажется забавным, — сказал он. — Старые артефакты. Призраки империй. Вещи... погребённые глубоко под землёй — которые всегда находят способ вернуться на поверхность. В этом был смысл. Ровно столько, чтобы это показалось личным и чтобы от этого у неё запылало в груди и жар поднялся к ушам. Совсем не по-невинному. Выражение её лица не изменилось, но что-то в её глазах блеснуло. Узнавание. Боже. Она была мастером в этой игре. — Ты что-то начитался, — сказала она с полуулыбкой... Где-то в её глазах даже мелькнул огонёк. Он медленно поднял бокал в знак приветствия. «Кто-то должен идти в ногу со временем». Их взгляды встретились. Не тоска, пока нет. Но что-то более нежное. Что-то невысказанное, но не нежелательное. Напряжение между ними постепенно спадало. Они потягивали вино в тишине, и эта тишина стала уютной — в ней слышались любопытство, усталость и что-то вроде перемирия. Сьюзи перевела взгляд обратно на камин. Пламя теперь было ниже. И ровнее. Его было достаточно, чтобы согреть комнату. Затем, не глядя на него, она пробормотала: — Осторожно, капитан. Продолжайте в том же духе, и я начну думать, что под всей этой угрюмостью у вас есть сердце. Эдди усмехнулся. Сухо, но искренне. — Даже не думай. Она ухмыльнулась, едва разомкнув губы. «Это разрушило бы всю таинственность». И это было все. Никаких заявлений. Никакого прорыва. Просто момент единения — лёгкое дуновение надежды. Не совсем прощение. Не совсем покой. Но что-то достаточно близкое, чтобы они оба могли перейти к следующему этапу.