Часть 6

      Прошло почти четыре недели с тех пор, как Леони и остальные вернулись к учебе в академии. За это короткое время многое изменилось, и не в лучшую сторону.       Айзек стал проводить необычно много времени с Гомесом. Если раньше их дружба казалась безобидной — пусть и местами странной, — то теперь она вызывала явное беспокойство. Мортиша совсем не одобряла их скорого сближения, а Леони не могла отделаться от чувства тревоги. Лаборатория Айзека была его святая святых — местом, куда он не пускал никого без крайней необходимости. Гомес же и вовсе не отличался интересом к науке, так что их внезапное единение выглядело подозрительным.       Но это было еще не самое странное.       Все это время Айзек почти с маниакальным упорством занимался восстановлением некой машины, которой, судя по всему, никто не пользовался уже лет пятнадцать. Зачем ему понадобился этот архаичный прибор, Леони не понимала. Но однажды, между делом, он намекнул, что в этом деле ему очень помог профессор Стоунхерст.       И это настораживало.       Профессора любили немногие, а уважали и того меньше. Он производил впечатление скрытного, расчётливого — одним словом, мрачного человека. С таким дружбу вести — себе дороже, но Айзека, видимо, это совсем не волновало.       А ещё были те бочки...       В одной из комнат лаборатории Айзек прятал огромные ёмкости: высокие, полые, с тёмно-зелёной жидкостью внутри. Однажды Леони попыталась рассмотреть через крошечный иллюминатор, что скрывает эта мутная оболочка. И ей почудилось — или нет? — змееобразный вихрь, будто что-то длинное и безучастное медленно проплыло за стеклом.       Но тут же подскочивший Найт увел ее оттуда довольно резко, ссылаясь на какое-то «важное поручение», и видение перед ней растворилось, словно его и не было.       От одной только мысли о том, что же Айзек мог задумать, у Леони бежали мурашки.       Возвращаясь после занятий по фехтованию, она шла по тропинке, ведущей к общежитию, наслаждаясь вечерней прохладой. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в теплые оттенки. Впереди, на лужайке, она заметила знакомые силуэты — Мортишу и Гомеса.       Сначала Леони хотела уйти и не нарушать их уединение. В конце концов, эти двое могли часами обмениваться взглядами, полными страсти и тайных обещаний. Она уже собиралась обойти их стороной, чтобы не мешать, но что-то заставило ее остановиться.       Мортиша, всегда такая сдержанная и гордая, сейчас вскидывала руки к небесам, топала ногами, и голос ее звучал резче обычного. Гомес же стоял спокойно, с привычной снисходительной улыбкой на губах, но даже издалека было видно, что его обычное веселье сейчас было приглушено.       Леони нахмурилась. Это было… не похоже на них. Да, они и раньше частенько ссорились, но все это было лишь игрой, проверкой их ярких и страстных чувств. Сейчас же ее подруга устроила почти что настоящую истерику, которая явно должна была остаться незамеченной.       Франц поплотнее прижалась к шершавой коре дуба, прячась в его тени. Подслушивать было не в её правилах, но что-то внутри настойчиво шептало: «остаться».       Все что до нее долетело, это лишь обрывки фраз:       — …не понимаешь, Гомес! Все это не просто так!       — Дорогая, ты слишком драматизируешь…       — Я не драматизирую! Ты просто отказываешься видеть!       А потом прозвучало его имя, и в горле у Леони разом пересохло.       — Айзек…       Леони замерла.       Мортиша всегда относилась к нему с холодной неприязнью, но сейчас в её голосе звучала настоящий гнев.       — Он не тот, за кого себя выдает! Он манипулирует всеми вокруг! А ты ведёшься, как последний глупец!       Гомесу бы обидеться на столь резкое замечание, но вместо этого он лишь смеётся.       — Моя дорога, ты так мило злишься! Это распаляет моё желание…       Мортиша, пропустив его слова мимо ушей, резко схватила его за рукав.       — Он не может быть тебе другом, Гомес. Не сейчас… Не в таком состоянии! Перед отъездом твоя мама сказала мне, что видела в его глазах…       Дальше Леони не расслышала. Сердце её болезненно сжалось.       Не из-за того, что Фрамп вновь оскорбляла Айзека. А из-за того что теперь Леони и сама не могла быть уверена, что подруга ошибалась.       Последние недели, дни и даже месяцы Айзек действительно вёл себя странно.       Леони закрыла глаза.       Что, если Мортиша права?       Что, если Айзек и вправду замышляет нечто ужасное?       Тень сомнения легла на её сердце, и теперь от неё уже не так просто было избавиться. Леони должна была узнать правду.

***

      Отношения с Айзеком были непонятными и запутанными. Их неудержимо влекло друг к другу, но каждый раз что-то вставало между ними — невидимая стена, необъяснимая холодность. Одно нежное прикосновение, один случайный комплимент равнялся трем дням молчания, словно Найт тут же жалел о своей искренности.       Но сегодня вдруг все изменилось. Айзек пригласил её… на свидание? По крайней мере, так это выглядело. Он вёл себя непринуждённо, даже расслабленно, пока они шли по длинному коридору, ведущему на крышу лаборатории. Его пальцы едва касались её руки, но этого хватало, чтобы сердце Леони учащённо забилось.       Когда дверь открылась, она замерла. Крыша, обычно пустая и безликая, теперь была усыпана мягким светом гирлянд, а между ними, роясь то тут, то там, стояли живые цветы. Всё было красиво, почти волшебно.       И от этого ещё тревожнее.       — Нравится? — его голос прозвучал неожиданно близко.       — Очень. — робко ответила Леони. — Хотя это и несколько неожиданно.       — Знаю. Я далеко не романтик, — он пригласил Леони присесть, попутно подав ей небольшой пледик, потому как на улице становилось прохладно. — Но учиться никогда не поздно.       Он сел рядом с ней, улыбнулся, и на время Леони отпустила все свои тревоги.       Они сидели на этой крыше, и между ними стояла странная атмосфера — одновременно манящая и тихая, но в то же время томная и сгустившаяся. Воздух был наполнен чем-то невысказанным, будто каждое их молчание добавляло новый слой к той незримой стене.       Леони смотрела на Айзека и ловила каждый сантиметр его тела. Рядом с ним ей становилось спокойнее и радостнее, хотя и радость эта была мнимой, словно нарисованной поверх трещин. Даже отталкивающей. Словно не настоящей.       Айзек же, хоть и пытался быть мягким и приветливым, каждый раз снова закрывался. Его улыбка гасла быстрее, чем вспыхивала, а слова застревали где-то в горле. Что-то внутри не давало ему раскрыться по-настоящему. Больше не давало. Он хотел бы побороться с этим чувством, но, кажется, был бессилен.       Вечер тянулся неспешно, окутанный мягким светом лампочек и стрекотанием светлячков. Леони старалась сохранять непринуждённость, хотя в душе ее все трепетало. Она то и дело заводила разговоры — то лёгкие, то чуть более задушевные.       Сначала они вспоминали старые шалости — те самые, от которых у Айзека подрагивали уголки губ, а у неё самой теплело на душе. Потом перешли к язвительным шуткам Гомеса и других одноклассников, за которые они почти всегда получали от преподавателей. Леони замечала: стоило лишь упомянуть их общего друга, как Найт начинал слегка ерзать на месте, будто не мог найти себе места, видимо, даже простое упоминание Аддамса задевало его нутро. Но с чем это было связано?       Леони тут же поспешила перевести тему, но мысленно отмечала эту странность.       Затем они говорили об Академии, об учителях, магических курсах и заданиях — нудных, сложных, а порой и откровенно невыполнимых. На мгновение всё снова казалось простым и привычным.       Но вот темы иссякли. Тишина, накрывшая их, была не неловкой, а скорее умиротворяющей, будто этот вечер и правда сумел настроить Айзека на нужный лад, хотя, очевидно, должен был успокоить ее саму. И тут Франц почувствовала, что момент настал.       Она глубоко вдохнула, собралась с духом и, наконец, задала вопрос, который мучил ее уже как несколько дней.       — Я хотела кое-что спросить у тебя, — начала она, пригубив бокальчик игристого. У нее не вызвало вопросов, откуда в принципе Айзек смог достать алкоголь в стенах «Невермора», мысли ее были заняты совершенно другим, поэтому она просто наслаждалась вкусом.       — Ты хочешь знать, отчего твои чары на меня не действуют?       Леони совершенно не была удивлена тем, что Айзек уже давно все понял.       — Я думаю, ты и сама все понимаешь..       — Значит, оно и правда порабощает тебя, — обреченно проронила Леони, взглянув на его грудину, туда, где бились шестерёнки. — Айзек…       — Не будь так категорична, — ответил Найт. — Оно лишь блокирует магическую энергию. Я теперь словно ходячий щит, — на лице его не было и грамма беспокойства. Лишь наслаждение.       — Ты так спокоен. Но что же в этом хорошего?       — А что плохого? — с нажимом ответил он, а затем, как-то устало вздохнув, он добавил: — Леони, я не стараюсь видеть в своём новом положении лишь плохое, по правде говоря, я и вовсе не вижу изъянов, я вижу возможность.       — Ты решился на подобный шаг ради Франсуазы, я это понимаю! Но все идет как-то не так, как-то неправильно и скверно… Неужели ты не замечаешь?       — Этот вечер был слишком хорош, чтобы оказаться правдой, — заключил Айзек, поднимаясь со своего места.       Он действительно был раздосадован.       — Все, что я делаю, я делаю ради своей любви к сестре и только ради неё.. Я надеялся, ты будешь на моей стороне. Думал, что между нами что-то есть, то незримое и близкое, чего нет даже у пресловутых Мортиши с Гомесом. Но, кажется, я ошибался…       Понимая, что Найт теперь хочет поскорее убраться отсюда, Леони выступила вперед, останавливая его новым вопросом.       — Тогда у Аддамсов ты сказал, что даже если и случится с нами какая-то беда, то меня она не коснётся, — голос звучал мягко, но с оттенком упрёка. — Что ты имел в виду? Кого же она тогда коснётся?       Айзек смерил её неприятным и усталым взглядом. Леони на секунду даже стало как-то не по себе. Неловкость, словно холодный паучок, пробежала по её спине.       — Прости, но мне нужно знать! Ты изменился, Айзек, и я не могу относиться к этому слепо. Я волнуюсь за тебя!       — За меня или все же за себя?       Найту едва ли нравилось, что она лезет к нему со своими расспросами, с этими вечными «почему» и «зачем». Разве мало ей того, что она всё равно та единственная, с кем он готов делиться своими мыслями — пусть даже обрывками? Она была ему близка, и он чувствовал к ней симпатию, притяжение, а возможно, и нечто большее. Но сейчас все эти вопросы, эти упрёки, эта настойчивость порядком его раздражали.       Его мысли были заняты лишь скорым экспериментом. Важность его стояла на первом месте, затмевая всё остальное, будто яркий, немигающий свет проектора в тёмной лаборатории. Леони же со своим беспокойством, со своей заботой действовала на нервы — как назойливая мушка, кружащая перед лицом.       Внутри него боролись два чувства: одно шептало, что не стоит причинять девушке боль, другое — холодное и металлическое — сжимало его сердце, заставляя реагировать слишком резко, слишком жёстко. Он хотел бы смягчить тон, взять её за руку, сказать что-то тёплое… Но вместо этого лишь стиснул зубы.       — Это были лишь слова Леони, — ответил он, пытаясь натянуть улыбку. — Я пытался тебя успокоить… Все это не важно. Ведь все в порядке.       — Нет, не в порядке, — она шагнула ближе. — Ты сказал это так… будто знаешь что-то, чего не знаю я. Расскажи мне все!       Айзек отвёл взгляд. Желваки на его лице резко обозначились. Леони поняла — он раздражён. Не просто раздосадован, а именно раздражён, и это чувство, казалось, висело в воздухе между ними, тяжёлое и колючее.       — Ты задаешь мне так много вопросов и хочешь получить на них ответы, но потрудись задать вопрос и самой себе, — Найт поправил свои непослушные кудри. — Что ты чувствуешь ко мне, Леони? Так ли сильна твоя привязанность? Способна ли ты всецело довериться мне? Я могу дать тебе ответы, но подумай хорошенько, стоят ли они того.       С этими словами Айзек резко развернулся и направился к выходу, его шаги отдавались гулким эхом по старой крыше. Дверь захлопнулась с оглушительным треском — нарочито громко, чтобы она не сомневалась: он уходит с этим гневом, уносит его с собой, оставляя ее наедине со своими мыслями.       Леони замерла, потом тяжело вздохнула и прикрыла глаза. В ушах ещё звенело от хлопнувшей двери, а в груди тупо ныло.       В какой-то степени Айзек был прав. Она действительно налетела на него с вопросами, как голодная чайка на кусок хлеба, — отчаянно, небрежно, лишь бы заглушить собственные переживания. Возможно, ей стоило быть более мягкой… Но в то же время она осознавала всю глубину своего страха.       Что, если эти ответы действительно уничтожат всё хорошее, к чему она привыкла?       Она жаждала правды, но что будет, когда она её получит? Какой смысл в ответах, если они оставят после себя лишь пепел? Она не знала, что будет с ней после. Не знала, как поступит.       Сомнения грызли её изнутри, как крысы, точащие дерево. Они не давали покоя, не позволяли просто закрыть глаза на происходящее и забыть.       Леони стояла на краю крыши, чувствуя, как ветер треплет её волосы, и думала о том, что иногда вопросы страшнее любых ответов.

***

      Она застала Гомеса в компании пары одноклассников, затерявшихся среди буйной зелени оранжереи. Те вели себя шумно и порывисто — перебивали друг друга, толкались, взрывались смехом.       А Гомес был предоставлен сам себе. Он склонился над хилым гибискусом, медленно собирая его опавшие лепестки, и казалось, что в этом жесте была какая-то тихая, почти ритуальная сосредоточенность.       Сама оранжерея являла собой странное сочетание красоты и запустения. Растения, словно в борьбе за свет и воздух, сплетались ветвями, давили друг на друга пышными кронами и яркими венчиками цветов. Дорожки были усыпаны землёй и листьями, пробивавшимися сквозь щели между плитками. Но именно эта небрежность придавала месту особый шарм.       Несмотря на хаотичное буйство зелени, здесь царило спокойствие. Это место, забытое суетой академии, становилось тихой гаванью — уголком, где можно было на миг отстраниться от кипящего водоворота будней. В густом воздухе, пропитанном запахом сырости и зелени, время будто замедлялось.       Тёплый влажный воздух оранжереи обволакивал Леони, когда она осторожно ступила внутрь. Солнечные лучи, преломляясь через стеклянные купола, рисовали на полу причудливые узоры.       — Гомес? — позвала она, подходя ближе.       Он вздрогнул, но тут же одарил её своей фирменной улыбкой.       — Чем ты занят?       — Философствую о бренности бытия, — он снова уставился на растение, — или просто о том, что я, кажется, совсем забыл про этот цветок. Я не поливал его, кажется, вечность, и ему пришел конец, а значит, профессор Розье сдерет с меня три шкуры!       Она усмехнулась беспечности друга, но быстро перешла к делу.       — Гомес, я хотела спросить… Ты в последнее время очень много времени проводишь в лаборатории с Айзеком. И… — она запнулась, подбирая слова. — Ты не замечал ничего странного?       Лицо Аддамса на мгновение омрачилось.       — И ты туда же! — воскликнул он, но без злости. — Мортиша уже замучила меня расспросами и предостережениями.       — И все же? — мягко уточнила Леони.       Гомес вздохнул и, отряхнув лепестки с рук, сложил их в карман жилета.       — Дорогуша, ты правда думаешь, что если бы в лаборатории проводились какие-то мрачные эксперименты, я бы все ещё оставался там и молчал?       — Да. Именно так я и думаю! Потому что ты любишь все мрачное и устрашающее…       — В каком-то роде ты права, но ничего этого там нет, к сожалению… В академии даже на использовании чар стоит запрет, а что уж говорить про эксперименты, — он поднял руки в умиротворяющем жесте. — Там все спокойно, Леони, можешь не переживать. Я же просто пытаюсь уберечь Айзека от общества профессора Стоунхерса. Ты же знаешь, каков он…       Леони задумалась.       — Ты уверен, что все в порядке и никаких странностей нет? Я видела огромные чаны, но…       Гомес рассмеялся.       — Милая, подумай сама, ведь Айзек всегда был несколько странным! Сначала тихоней с маниакальной одержимостью сестрой, затем стал местной знаменитостью с механическим сердцем… Если бы он вдруг стал вести себя как обычный человек, вот тогда я бы забил тревогу.       Франц хотела возразить, но Гомес уже ловко подхватил её под руку и повёл к выходу.       — Не забивай свою голову дурными мыслями! А лучше, раз уж ты здесь, помоги мне выбрать цветы для Мортиши. Она обожает, когда я приношу ей что-нибудь ядовитое и экзотическое!       Возможно, Аддамс был прав. Его беспечная улыбка, непринуждённые шутки — все говорило о том, что он видел мир проще, чем она. А может, он просто мастерски уводил разговор в сторону, прикрываясь своим вечным легкомыслием?       Леони сжала пальцы, чувствуя, как в висках нарастает лёгкая пульсация. Была ли она параноиком, раз во всём видела подвох? Академия жила своей размеренной жизнью: лекции, исследования, тихие беседы в библиотеке. Ничто не нарушало ее привычного течения — кроме ее собственных тревог.       Но что насчет Мартиши?        Она в последнее время вела себя еще более странно, чем обычно. Её взгляд стал острее, движения — собраннее, будто она ждала удара из темноты. Если даже она, всегда такая невозмутимая, насторожилась — значит, опасность не была плодом воображения одной лишь Леони.       А Гомес?       Он мог просто не замечать угрозы. Его жизнерадостность была щитом, сквозь который не пробивалась тень. Но что, если опасность уже нависла над ним? Над Айзеком?       Профессор Стоунхерст… Его внезапное сближение с Найтом выглядело слишком уж подозрительным. Почему именно сейчас?       Может быть, он втянул Айзека во что-то темное и плохое? Поэтому парень не хотел или не мог ответить на вопросы, так нужные ей.       Мысли кружились в голове, сплетаясь в запутанный клубок догадок и страхов. Леони закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. Правда была где-то рядом — но чем ближе она подбиралась к ней, тем больше сомнений разъедало её разум.

***

      Тишина, неподвижная и тягучая, будто жидкая смола, обволакивала коридоры и залы. Последние огни погасли, последние шаги затихли, и лишь мерцание далеких звезд пробивалось сквозь узкие окна, роняя бледные блики на каменные плиты.       Леони шла бесшумно, словно тень, увлекаемая неясным, но неудержимым порывом. Ее босые ступни скользили по холодному полу, сердце стучало в такт неведомому ритму. Башня Яго высилась перед ней — массивная, загадочная, словно выросшая из самой тьмы.       Дверь скрипнула тихо, словно боялась нарушить покой ночи. Внутри царила пустота, но не мертвая — здесь еще витал запах металла и озона, следы недавней бурной деятельности. Столы были завалены чертежами, на доске мелькали формулы, написанные дрожащей рукой. Айзек исчезал здесь на долгие часы, дни, недели… Но сейчас его не было.       Леони поднялась по железной лестнице, ее витые ступени уходили высоко вверх. На втором этаже, среди хаоса приборов и проводов, возвышалось нечто огромное, скрытое под белой простыней. Она знала, что там — та самая установка, над которой он бился, не зная сна.       Рука дрогнула, но все же потянулась к ткани. Простынь чуть сдвинулась, и в щели мелькнуло холодное мерцание металла. Передатчик, опутанный кабелями, сложные узлы, панель управления, испещренная кнопками и рычагами… А рядом — кресло. Кожаное, с ремнями, с жгутами, свисающими, как змеиные хвосты.       Глоток воздуха застрял в горле.       Леони резко отшатнулась, спускаясь обратно, ступни едва касались ступеней. Внизу, в боковой комнате, стояли чаны — огромные, темные, наполненные густой, почти черной водой. Без раздумий она ударила по металлу, звук гулко разнесся по помещению.       И вода ответила.       Сначала — рябь, затем волна, и вдруг — движение. Что-то огромное, извивающееся, всплыло из глубин, и на миг перед Леони возникла витиеватая морда, мерцающая, как скопление звезд. Глаза — нет, не глаза, — точки света вспыхнули и погасли. Существо скользнуло обратно в темноту, оставив лишь волны и трепещущие всполохи — электрические разряды, бегущие по воде, как живые молнии.       Норвежский электрический угорь.       В висках Леони забилась тупая, нудная боль, словно тяжёлый молот, методично долбящий по сознанию. Воздух вокруг сгустился, наполненный странными, почти осязаемыми образами — тенями, мерцающими на грани реальности. От этого изобилия необъяснимого ей стало по-настоящему жутко, холодный пот пробежал по спине, а пальцы непроизвольно сжались, впиваясь в край стола, к которому она наклонилась в попытке успокоиться.       Что же тут творится? Для чего все это?       Облокотившись на холодную поверхность, она попыталась унять дрожь, сделать глубокий вдох, заставить себя думать ясно. Но стоило ей опустить взгляд, как глаза сами нашли старый, потрёпанный блокнот, небрежно брошенный среди хаотичного нагромождения вещей. Его страницы, пожелтевшие от времени, словно манили, обещая ответы на вопросы.       На блокноте были начерканы инициалы « А.С.», уже почти невидимые, а поверх них новые — «А.Н.».       И в этот момент раздался резкий металлический скрежет — лифт вдруг загудел, поднимая кого-то сюда. Кто-то приближался.       Сердце Леони заколотилось, но отступать она не собиралась. Рука дрогнула, но всё же потянулась к блокноту. Страницы шуршали под её пальцами, открывая формулы, начертанные нервным, торопливым почерком, странные символы, расчёты, в которых не было ни капли логики, — лишь безумие, застывшее в чернильных строчках.       Это были записи Айзека. Написанные в блокноте профессора Стоунхерста. Очевидно, сначала этот блокнот принадлежал ему, но затем каким-то образом попал в руки Найта, и он дополнил его своими идеями.       Поговаривали, что профессор не отличался особым гуманизмом и часто предпочитал действовать в соответствии лишь с собственными нуждами и принципами. Такие методы едва ли находили отклик в обществе, и потому профессора многие обходили стороной, считая по меньшей мере странным, а то и сумасшедшим.       И Леони вдруг поняла: все это время Айзек не просто искал лекарство для Франсуазы. Он искал что-то куда более страшное и опасное... Иначе зачем ему было якшаться с подобным человеком?       Двери лифта с шипением раздвинулись.       В последний миг она перевернула страницу — и кровь ее застыла в жилах. На пожелтевшей бумаге, словно в приступе безумия, было начертано одно-единственное имя, выведенное с такой силой, что ручка, кажется, прорезала бумагу:       «ГОМЕС АДДАМС»       — Леони? — за её спиной раздался голос, такой знакомый, но теперь чуждый, наполненный холодным удивлением.       Айзек не ожидал встретить ее в лаборатории.       Особенно сейчас — после того разговора, после тех слов, что повисли между ними тяжелым, неразрешимым молчанием. И всё же она была здесь, среди холодного блеска приборов и мерцающих ламп, чей тусклый свет дрожал в воздухе, словно не решаясь осветить её до конца.       Он заметил её взгляд — нервный, почти испуганный. Как у зверька, загнанного в угол. Потом его внимание привлек раскрытый блокнот, лежащий перед ней. Страницы, испещрённые его почерком, его мыслями, его… тайнами. И хотя свет едва ли позволял разобрать написанное, Айзек понял. Понял, на какой именно странице она остановилась.       Пульс участился, и механическое сердце в его груди отозвалось глухим гулом. Она не должна была этого видеть. Она не имела права копаться в его вещах, в том, что он так тщательно скрывал. Гнев вспыхнул, горячий и резкий, подталкивая его к действию — схватить её, вырвать блокнот, заставить ответить за это вторжение.       Но он сделал лишь шаг, и Леони резко выставила руку, словно воздвигая невидимую стену. Её пальцы дрожали, но жест был твёрд.       Айзек замер. Воздух между ними натянулся, как струна, готовая лопнуть. Он чувствовал, как механизмы внутри него бурлят, как шестерёнки сжимаются в тугой пружине, готовой сорваться. Но он сдержал этот порыв. Сжал зубы, вдохнул глубже, заставил себя не поддаться импульсу.       — Вот и ответы, которых ты так жаждала, — ответил Айзек.       Тьма, густая и непроглядная, словно живая, сомкнулась вокруг, поглощая сознание Леони, лишая последних сил. Мир поплыл перед глазами, звуки исказились, и Франц уже не понимала — было ли это реальностью или лишь кошмаром, в котором ей суждено было навсегда остаться.