Глава 14: Искра в Лабиринте

      Местом встречи мы выбрали Забытые Теплицы на окраине владений Невермора — запутанный комплекс полуразрушенных стеклянных галерей, где когда-то выращивали экзотические, опасные растения. Место было идеальным: ограниченное пространство, много укрытий, и — что самое главное — густые заросли Железного Древа, чья плотная листва и металлические в своей основе стволы должны были глушить любые энергетические всплески, делая Пагсли невидимым для «радаров» Айзека.       Подготовка была стремительной и тихой. Мы действовали как хорошо смазанный механизм, каждый на своём месте.       Мортиша и Гомес взяли на себя самую трудную задачу — убедить Пагсли в необходимости его роли. Они не стали его обманывать. Они говорили с ним как с равным, объясняя всю опасность и всю ответственность. И он, к моему удивлению, понял. Его детская восторженность окончательно уступила место суровой решимости наследника Аддамсов. Он согласился спрятаться в самом сердце лабиринта, в кольце Железных Древ, с одним-единственным заданием — по сигналу Уэнсдей выпустить самый мощный, самый чистый разряд, на который он был способен. Не в Айзека. В специальный медный шар-громоотвод, который сконструировал Гомес. Мы не хотели убивать Айзека. Мы хотели перенаправить его энергию, перегрузить его систему, вывести его из строя.       Бьянка и Уэнсдей занялись ловушками. Бьянка, используя свой голос, расставляла звуковые иллюзии — призрачные шорохи, ложные шаги, которые должны были дезориентировать Айзека. Уэнсдей же, с холодной эффективностью, устанавливала механические западни — сети, петли, ловушки с сюрпризами из арсенала её семьи. Это не должно было его остановить. Это должно было его замедлить, вывести из равновесия, заставить тратить силы.       Тайлер и мисс Капри заняли позицию на высокой, полуразрушенной смотровой площадке. Их задача была тоньше. Тайлер, используя своё новообретенное спокойствие с уроков Капри, должен был попытаться достучаться до Айзека на ментальном уровне, найти остатки того, что когда-то было его человечностью, и попытаться усилить их, создать помехи в его машинной логике. Капри же своим странным, умиротворяющим напевом должна была поддерживать нас всех, не давая страху и панике взять верх.       Я была приманкой. Я стояла в центре главной галереи, среди засохших коварных лиан и разбитых горшков, и ждала. В руках я сжимала тот самый свисток, подаренный Тайлером. Он был моим якорем.       Воздух в теплицах был густым и сладковатым от запаха гниения и пыли. Время тянулось мучительно медленно. Каждый скрип ветки, каждый шорох листьев заставлял меня вздрагивать.       И тогда я услышала его. Не шаги. Тишину. Глухую, неестественную тишину, которая плыла по галереям, поглощая все остальные звуки. Он гасил сам звук своего приближения.       Он появился из-за поворота не внезапно, а постепенно, как проявляющаяся фотография. В своём тёмном костюме, без белого халата. На этот раз он выглядел не учёным, а... собой. Тем самым Айзеком, который пришёл на свидание. — Анисия, — его голос был мягким, почти ласковым. — Ты выглядишь... прекрасно. Напряжённой, но прекрасной. Как виолончель перед сложным пассажем. — Прекрати это, Айзек, — сказала я, и мой голос дрогнул лишь слегка. — Мы оба знаем, зачем ты здесь. — Зачем? — он сделал несколько шагов ко мне, его движения были плавными, почти изящными. — Я здесь, чтобы предложить тебе выбор. Последний выбор. Они спрятали мальчика, да? Используют тебя как щит. Классика. — Он покачал головой с притворной печалью. — Пойдём со мной сейчас. Добровольно. И я оставлю его в покое. Его и всех остальных. Ты — единственная, кто мне по-настоящему нужен. Твоя энергия... она уникальна. Она не грубая сила, как у него. Она... глубокая. Как океан.       Его слова были обволакивающими, ядовитыми. Он предлагал мне стать мученицей. Спасти всех ценой себя.       В этот момент из репродуктора, спрятанного Уэнсдей в листве, раздался голос Бьянки. Она не пела. Она говорила. И её голос, усиленный и искажённый, звучал как голос самой теплицы, как голос призраков прошлого: —...помнишь, Айзек? Помнишь время проведенное вместе за чертежами?..       Айзек вздрогнул. Его уверенность дрогнула.       И тогда запела Капри. Её мелодия была тихой, пронзительной, она вплеталась в голос Бьянки, создавая странную, диссонирующую гармонию, которая резала слух и... будоражила память.       Айзек замер, его рука потянулась к виску. —Прекрати... — прошипел он. — Это... неэффективно... — Помнишь, как мы смотрели на звёзды? — сказала я, подхватывая cue. — Ты говорил, что вселенная — это огромный механизм. Но даже в механизме есть место для красоты. Для музыки.       Снаружи, в глубине лабиринта, вспыхнул голубоватый свет. Пагсли начал заряжать разряд. Воздух затрещал от статики.       Айзек повернулся на звук, его внимание переключилось. Маска сожаления спала, обнажив голод, холодный и безжалостный. —Нет! — рявкнул он, и его голос снова стал металлическим. — Он мой!       Он рванулся вперёд, но в этот момент из-под его ног с шипением взметнулась сеть, сплетённая Уэнсдей из стальных нитей. Он без усилий отбросил её одной рукой, но это замедлило его. Затем с потолка обрушился ливень липкой, пахнущей снотворным смолы. Он увернулся, его движения были сверхчеловечески быстрыми, но они были реактивными. Он терял темп. — Помнишь боль, Айзек? — голос Бьянки снова изменился, стал пронзительным, как крик. — Помнишь, как тебе было больно? Не физически. Здесь, внутри!       Он закричал. Не от ярости. От боли. Настоящей, человеческой боли, которая прорвалась сквозь шестерёнки и схемы. — ЗАТКНИСЬ! — взревел он, и его форма затрепетала, на мгновение став менее значительной.       Это был наш шанс. — СЕЙЧАС, ПАГСЛИ! — крикнула Уэнсдей, и её голос прозвучал из всех динамиков одновременно.       Из сердца лабиринта ударил столп ослепительно-белой энергии. Он не был направлен на Айзека. Он бил в медный шар, подвешенный под куполом главной галереи.       Шар засиял, как маленькое солнце. И затем он запел. Мощный, чистый, невероятный звук, симфония чистой силы. Звук, который был физически ощутим, который вибрировал в костях, в зубах, в самом воздухе.       Айзек застыл с поднятой рукой. Его голова была запрокинута, его рот открыт в беззвучном крике. Его механическое сердце внутри его груди взорвалось каскадом искр. Он не падал. Он вибрировал, его форма мерцала, как плохая голограмма, разорванный между прошлым и настоящим, между плотью и машиной. — НЕТ! — это был уже не рёв, а стон. Стон полного, абсолютного поражения. — МОЯ... СИЛА...       И затем свет погас. Звук стих. Медный шар, раскалённый докрасна, с грохотом рухнул на пол.       Айзек стоял на коленях, его голова низко опущена. Дымок поднимался от его груди. Его тиканье... прекратилось. Воцарилась тишина. Настоящая, оглушительная тишина.       Мы медленно вышли из укрытий. Уэнсдей с арбалетом наготове. Я, Тайлер, Бьянка. Мы окружили его.       Он медленно поднял голову. Его тёмные очки треснули и упали. Его глазницы были пусты, но в них не было ни злобы, ни голода. В них было... опустошение. Пустота. — ...тишина... — прошептал он, и его голос был хриплым, едва слышным. — ...я... не слышу... вычислений... я...       Он посмотрел на свои руки, как будто видя их впервые. —...я... устал... — он сказал это так просто, так по-человечески, что у меня сжалось сердце.       Он не был повержен. Он был... отключён. Лишён своего дара, своей силы, своей машинной сущности. Осталось лишь то, что было под этим. Израненная, усталая, бесконечно одинокая душа.       Мы выиграли. Но смотря на него, на этого сломленного, бессильного человека, я не чувствовала триумфа. Я чувствовала только леденящую, бесконечную грусть.       Война была окончена. Но цена победы оказалась куда страшнее, чем мы могли представить. Мы не убили монстра. Мы убили мечту. И оставили после себя лишь пепел и тишину.