И в этом была правда

Воздух в подземелье был густым, как смола, и каждый вдох оставлял на языке привкус сырости и крови. Скитцо стоял передо мной, его глаза горели, как тлеющие угли в полночь. Нож в моей руке казался игрушкой, но его лезвие было острым, как моя ненависть. — Режь, — его голос был тихим, но он прокатился по моей коже, как электрический разряд. — Представь, что это я. Тело на столе уже не двигалось, только кровь медленно стекала на пол, образуя лужицу, которая блестела в свете факелов. Я сжала рукоять ножа до побеления костяшек. — Ты бы прирезала меня? — Он приблизился, его дыхание обожгло мою шею. — Если бы могла? Я молчала, но в голове уже мелькали картинки: его горло, перерезанное моим лезвием, его глаза, мутнеющие от боли. — Нет. Он рассмеялся, звук его смеха был похож на скрип ржавых петель. — Лгунья, — прошептал он, его губы коснулись моего уха. — Ты бы сделала это. Его рука скользнула под мою юбку, пальцы впились в кожу бедра. Я дёрнулась, но он прижал меня к стене сильнее. — Любишь меня? — Ненавижу. Его пальцы двигались всё настойчивее, и я почувствовала, как страх смешивается с чем-то другим, чем-то тёмным и липким. — Перестань, — выдохнула я, но моё тело не слушалось. — Не хочешь, — усмехнулся он, его губы скользнули по моей шее. — Но ты не сможешь остановиться. Его рука ушла глубже, и я застонала. — Скитцо… — Молчи, — прошептал он, и его голос был похож на приказ. — Ты моя. И я поняла, что это правда. Его зубы впились мне в плечо, и я закричала. Но это был не крик боли. Это был крик освобождения. Он засмеялся, и в его смехе звучало обещание. — Ты будешь танцевать на моей веревке, красавица, — прошептал он, и его голос был мягким, как шелк. — И тебе это понравится. И я поняла, что он прав. Потому что я уже танцевала.