Смертельный холод желания

Морозный пар от его слов окутал мою кожу, но там, где ладонь в перчатке впивалась в талию, пробивался странный, тлетворный жар, как от тлеющей гнилушки. Внутри всё сжималось в ледяной ком — бежать, кричать, вырвать ему глаза — но ноги были будто врощены в обледеневшую землю. — Mine liebchen, — прошелестело его губами, и я почувствовала, как обветренная кожа его щехи коснулась моей. Запах был густой, тяжёлый: медная кровь, влажная земля и что-то сладковато-гнилое, прикрытое дешёвым одеколоном. «Мёртвый. Он мёртвый», — билось в висках, но тело, предательское тело, отзывалось на это прикосновение мурашками, вовсе не от отвращения. Я видела его дела. Видела, как из-под его сапога текла алая лужа по снегу Берлина. И всё же… — Ты гад, — выдохнула я, а голос звучал хрипло и без убеждения. — Ты убивал. Под личиной живого. Думаешь, теперь, под личиной мёртвого, тебе будет прощение? Его рука скользнула с талии вверх, вдоль позвоночника, властно и неспешно. Пальцы вцепились в волосы у затылка, запрокидывая голову, подставляя горло. — Прощение? — Он рассмеялся тихо, и звук этот был похож на скрежет льда. — Я не прошу прощения, Кэтрин. Я пришёл за своим. Красные точки его зрачков разгорелись в полумраке, как тлеющие угли. От этого взгляда перехватило дыхание — жутко, невыносимо, гипнотизирующе. И всё же неспособность отвести взгляд была слаще любого стыда. Его другая рука опустилась ниже, ладонь прижалась к моему бедру через тонкую юбку, и этот двойной жар — изнутри и снаружи — заставил вздрогнуть. — Ты говоришь «монстр», — прошипел он, приближая лицо так, что я видела каждый шрам, каждую неестественную прожилку на его бледной коже. — Но твоё сердце бьётся для монстра. Твоя плоть тянется к нему. Давай же, моя любовь… покажи, как сильно ты ненавидишь меня. Его губы обожгли мой вскрик протеста ледяным поцелуем, в котором не было ничего человеческого — лишь всепоглощающий холод и та гнилостная сладость, что заполнила мой рот. Я укусила его за губу, надеясь почувствовать вкус меди, но вместо крови на язык потекла лютеная горечь. Он только глубже впился в поцелуй, словно наказание было ему вожделенней ласки. Рука на бедре сжалась, и ткань юбки с треском разорвалась под давлением его пальцев. Холодный воздух ударил по обнаженной коже, но следом пришло пекло его прикосновения — парадоксальное, невозможное, заставляющее выгнуться в его железной хватке. "Прекрати," — прохрипела я в его рот, но мои руки, вопреки всему, впились в его шинель, не отталкивая, а притягивая. "Ложь," — оторвался он, его дыхание струилось по моей шее. "Ты говоришь прекрати, а сама…" Его палец грубо провел по краю моего белья, и все внутри меня оборвалось в пучине стыда и немого, животного ожидания. Я ждала этого. С тех самых пор, как увидела его впервые. Он откинулся, его алые точки зрачков пожирали меня, выискивая малейшую дрожь, тень наслаждения на моем лице. "Смотри," — приказал он хрипло, опуская руку ниже, и мое рыдание застряло в горле, превратившись в предательский стон. Ледяные пальцы встретили влажный жар, и мир погрузился в кромешный ад, где не было ни правых, ни виноватых, лишь эта всепоглощающая, порочная связь. "Вот она, твоя ненависть," — прошептал он, и в его голосе прозвучало триумфальное, бездонное удовлетворение. Мой ответ потерялся в новом поцелуе, пока его тело прижимало меня к обледенелой стене, а я, проклиная себя на каждом вздохе, обвивала его ногами, желая лишь одного — чтобы этот ледяной кошмар никогда не кончался.