Глава 10. «Клыки боли»

Тишина была единственным звуком, который сопровождал Флору. Даже ветер в ветвях казался чужим, не имеющим права нарушить её траур. Прошло несколько недель с той ночи, когда её жизнь разлетелась на осколки. Она помнила всё до мелочей: холодный смех Айси, вспышки молний, обрушившийся на дом ледяной удар. И главное — крик. Крик матери, пронзивший её сердце. Этот звук застрял в памяти, как заноза, и не отпускал. Флора сидела у руин дома, который теперь был лишь грудой камней и пепла. С каждым днём здесь становилось всё меньше запаха родного, всё больше — мёртвого. Она не позволяла себе покинуть это место: боялась, что стоит ей уйти — и память о семье растворится окончательно. Слёзы давно иссякли, но пустота внутри лишь росла. Она смотрела на землю и пыталась понять: зачем Линфея оставила её жить, когда все остальные ушли? — Почему я? — шептала она, прижимая ладони к лицу. — Почему именно я? Ответа не было. Только тишина и холод. Магия внутри неё не знала покоя. Она жила, бурлила, словно река, ищущая выход. С каждым днём, чем глубже Флора погружалась в траур, тем сильнее становилась её сила. Но это была не та мягкая магия цветов, что когда-то радовала подруг. Нет — её магия стала резкой, дикарской, хищной. Стоило ей закрыть глаза и вспомнить лица семьи, как земля рядом вздрагивала, и из-под неё вырывались корни, похожие на когти. Стоило ей позволить себе плакать, как кусты вокруг чернели, а листья скручивались в шипастые ловушки. Однажды ночью Флора проснулась от собственного крика. Она видела сон: дом горит, сестра зовёт её по имени. В отчаянии Флора протянула руки — и проснулась среди десятков искалеченных деревьев. Их стволы были опутаны лианами, что вырвались из её магии, а ветви надломлены. — Я… сделала это? — в ужасе прошептала она, глядя на шипы, всё ещё сочащиеся ядовитым соком. Внутри поднялась волна отвращения. Но вместе с ним — и странное удовлетворение. Впервые её магия отвечала на боль напрямую, без контроля. И в глубине души жила страшная мысль: если бы тогда, в ночь нападения, у неё была такая сила — может быть, она смогла бы спасти семью? Эта мысль терзала её каждую минуту. Флора пыталась держать себя в руках. С утра до вечера она сидела в развалинах дома, молчала, почти не ела. Но ночью всё возвращалось. Однажды к ней подошёл лесной зверёк — крохотный заяц, белоснежный, как облако. Он потерялся и искал тепло. Флора улыбнулась сквозь слёзы, протянула руку… и в тот миг магия взорвалась изнутри. Из земли вырвались лианы и сомкнулись вокруг бедного зверька, как капкан. Его крик пронзил тишину. — Нет! — закричала Флора, разрывая плети, но было поздно. Она опустилась на землю, прижимая к груди маленькое бездыханное тело. Слёзы, которых не было неделями, вернулись. Она рыдала так, что казалось — сама земля рыдает вместе с ней. — Я чудовище… — хрипло повторяла она, качая животное, как ребёнка. — Я не имею права жить. И всё же лес не отверг её. Наоборот — почва под ногами засияла, растения склонялись к ней, словно утешали. Но это утешение казалось жестоким: они принимали её вместе с её проклятой магией. Связь с эхо усиливалась. Флора часто слышала в голове шёпот — не свой, не знакомый. Мужской голос, иногда тихий, иногда зовущий. «Флора…» Она вздрагивала, вскакивала, оборачивалась по сторонам. Но никого не было. — Кто здесь?! — шептала она в пустоту. — Зачем зовёшь меня? Ответа не было, лишь новое эхо внутри. Иногда оно казалось мягким, почти тёплым, и тогда Флора замирала, словно улавливая давно забытое ощущение заботы. Но чаще эхо только усиливало её тревогу. Чем дольше длился траур, тем сильнее растения отражали её эмоции. В день, когда ей вспомнилось, как сестра дарила венок из ромашек, весь склон холма покрылся ядовитыми цветами, и ромашки исчезли навсегда. Когда она вспоминала, как мать пела ей колыбельную, деревья вокруг завыли, словно сами начали петь, — но это был вой, полный боли. Каждый миг её скорби превращался в оружие. Каждая её эмоция рождала когти, шипы и яд. Флора пыталась сопротивляться. Она садилась на колени, складывала руки и молилась Линфее: — Прошу тебя… не дай мне стать монстром. Но планета молчала. Только воздух густел, а тени становились длиннее. В какой-то момент Флора осознала: Линфея не будет её спасать. Она дала ей силу, и теперь всё зависит только от неё самой. Флора посмотрела на ладони, где по коже уже тянулись светящиеся узоры. Её руки больше не были руками прежней феи — это были руки хранительницы, полные магии и боли. И впервые она сказала вслух: — Если я не смогу контролировать себя… тогда никто больше не будет в безопасности. Эти слова эхом разнеслись по лесу. И магия внутри откликнулась — не успокоением, а новым всплеском. Ветки склонились к ней, шипы заострились, почва треснула. Флора закрыла глаза и зарыдала. Она понимала: траур и вина пожирают её изнутри. Но остановить их было не легче, чем остановить собственное сердце. Ночь накрыла Линфею, но для Флоры не было сна. Она сидела у руин, окружённая хищными цветами, которые сама породила, и слушала тишину. В тишине ей казалось, что слышит голос — всё тот же чужой, но уже не пугающий. «Ты не одна…» Флора вздрогнула и подняла голову. В груди впервые за долгое время промелькнула крошечная искра надежды. Но вместе с ней — новый страх. Потому что если кто-то действительно слышит её… значит, он тоже станет свидетелем чудовища, в которое она превращается.