Пролог. Обрывки жизни

      Грохот разрывал уши. Запах пороха, пыли и крови висел в воздухе густым, удушающим одеялом. Где-то снаружи орали сирены, а в полуразрушенном цеху слышались лишь прерывистые выстрелы, сдавленные команды и тяжелое дыхание.       — Где ты?! — ее голос, хриплый от напряжения, прорвался сквозь гул. — Где дети?!       Операция шла к концу. Год слежки, внедрения, риска. Год борьбы с этим гнилым подпольным конвейером, вывозившим детские жизни за границу. И вот он, финал. Конец паутины.       Она двигалась вдоль стены, ствол пистолета выписывал четкие сектора. Сердце колотилось не от страха, а от яростной, холодной уверенности. Еще немного. Еще один шаг.       И этот шаг стал роковым.       Ослепительная вспышка из-за угла. Не выстрел. Слишком ярко. Фотовспышка? — мелькнула абсурдная мысль, и этого мгновения хватило.       Глухой хлопок. Удар в грудь, от которого перехватило дыхание. Не больно. Пока нет. Только оглушительная сила, сбивающая с ног. Она грузно рухнула на бетонный пол, залитый чем-то липким. Над ней возникло чье-то лицо. Не бандита. Знакомое. Свое? В глазах не было злорадства. Только ледяное, официальное сожаление.       — Прости, майор. Ты слишком далеко зашла. Слишком много знаешь.       Второй выстрел прозвучал уже где-то очень далеко. Сознание уплывало, цепляясь за обрывки: крик ребенка, лицо матери в личном деле, которое она не успела закрыть, холодный металл служебного жетона на шее...       А потом — тишина.       И новый звук. Навязчивый, равномерный.       Бип. Бип. Бип.       Запахи сменились. Антисептик, стиральный порошок, что-то сладковато-больничное. Она заставила себя открыть глаза. Ресницы слиплись. Свет резал сетчатку.       Где? Госпиталь?       Она попыталась подняться, но тело не слушалось. Оно было чужим. Слабым, одеревеневшим, непослушным. Паника, знакомая и ненавидимая, тут же сжала горло. Она провела языком по сухим губам, чтобы издать звук, потребовать ответа. И из ее горла вырвался хриплый, слабый звук, смысл которого был ясен только ей одной.       — Что... где... — прошептала она на родном, грубом русском.       В дверном проеме возникла тень. Высокий мужчина в полицейской форме, с уставшим, но мягким лицом. Чарли Свон замер, услышав странные, гортанные звуки. Его глаза округлились от облегчения и ужаса.       — Белла? — его голос дрогнул. — Дочка, ты говоришь? Ты в порядке?       Она медленно перевела на него взгляд. Глаза были ясными, взрослыми и абсолютно чужими. В них не было ни капли узнавания, только холодная, аналитическая оценка ситуации, присущая зверю, загнанному в угол.       Она увидела его форму, погоны... и ее собственный, вымуштрованный годами инстинкт сработал мгновенно. Она была ранена, в незнакомом месте, с незнакомыми людьми. Протокол диктовал одно. Она с трудом подняла руку, указывая на него дрожащим пальцем. Голос, тихий, не ее, прорезал монотонный писк аппаратуры:       — Кто... вы? — выдохнула она по-русски. — Мои... документы. Протокол... допроса.       Чарли Свон замер. Облегчение от того, что дочь пришла в себя, сменилось леденящим душу ужасом. Эти глаза... в них не было ни капли узнавания. Только сталь, подозрение и взрослая, не по годам, усталость. И эти слова... эти странные, жесткие звуки... Он понял только одно: та, что лежала на больничной кровати, глядя на него взглядом загнанного волка, — это не его дочь Белла.