Глава 1. Хороший учитель

Владислав не мог сказать точно, в какой момент это стало манией: не то в почти покрывшемся пылью двадцать втором году, когда он приметил на легендарной «Поляне» статную, темноволосую женщину с завораживающей искристой, словно бы бросающей миру негласный вызов усмешкой; то ли позже уже, за кулисами «Битвы сильнейших», когда та хихикать начала с чернокнижником тепло и заливисто в присутствии Левина, да охладевать обидно и резко, стоило питерскому колдуну исчезнуть из поля зрения; не то, когда одним погожим майским днем в ответ на вполне безобидную шутку про их шип с Максимом, скинутую на WhatsApp колдовки, он увидел красную и не оставляющую ни единого шанса, строку: «доступ ограничен». Но сейчас все это, пожалуй, не имеет никакого значения. Сейчас самое главное дом небольшой отыскать в Подмосковье — заброшенный, но добротный достаточно; чтоб удобства сохранил основные, да не рухнул в тот момент, когда он будет «от души» заливать окна бетоном: парни, конечно, какое-то время убеждали «хозяина» в том, что банальных решеток будет достаточно, но Владислав в итоге уверил последних в том, что без данной меры им будет не обойтись. Все-таки, бабонька — огонь, который все на своем пути сметёт — хорошо, если пепел оставит. Впрочем, его «ребята» смогли убедиться в этом самостоятельно, когда, совсем скоро сквозь маты, укусы и брыкания, усилием воли (и всего, чего только возможно) заталкивали колдовку в машину — в лесу, на окраине Москвы, где она должна была проводить ритуал с одним их общим «знакомым». Не слишком сильна, стало быть, оказалась ведьма — не сумела понять, что тот на деле — мразь, уже подкормленная Анатолием, и так просто купившаяся на обещания Влада о бесплатной, грязной и так необходимой первому эзотерической работёнке. Может, недооценила бабонька себя — может, надеялась всё-таки переманить мужичка на «светлую» сторону, а, может, реально сдала — на фоне любви к Левину, тому пижону на «Крузере» или очередному герою своей личной — а в последнее время — вполне себе публичной, «Санта-Барбары». «Санты-Барбары», в далеко не коротком метраже которой, кажется, нашлось место всем — кроме молодого, темноглазого, сделавшего ее той, кем она сейчас и является, чернокнижника… Руки непроизвольно и сильно сжимают пакеты. Один — белый, шуршащий, заставляющий желудок проворно на всю округу урчать. Другой же — маленький, крафтовый, с тем, что иной аппетит пробуждает. Но нет. Все же, надо чуть-чуть потерпеть. Для начала — открыть эту бронебойную, металлическую, поставленную уже его ребятками дверь. Ее наконец-то увидеть — соскучился, пиздец, с последних съемок-то. Только вот она едва ли будет рада видеть своего «пиздюка». Связать же пришлось — а развязать шанса пока не представилось. Прости, бабонька. Для твоего же все блага. Ты делов можешь натворить, не разобравшись толком — так и не узнав, ради чего я все это затеял. — Ну че, открывать-то будем? — нетерпеливое и басистое дыхание двухметрового, босоголового Миши бесцеремонно и несвоевременно вырывает из раздумий. — Мы все понимаем, конечно, но жрать-то хочется. — Молчи. И никого я не боюсь! А Изосимову — тем более, — бросает Владик через плечо, огрызаясь насмешливым мыслям подельника. — Вам бояться надо с Серым. Если что вдруг пойдёт не по плану — пизда вам на том и на этом свете. Толя уж постарается, — усмехается, всеми силами пытаясь нейтрализовать потливость в руках, которые, сука, как назло слишком заняты для того, чтобы привычно потянуться к подбородку. Не делал он никогда подобного ранее, ох не делал. Да и не планировал, если честно. Просто довела эта сука. И он здесь для того, чтобы преподать ей хороший урок. А после, как полагается хорошему учителю, с миром отпустить домой — ежели урок, конечно, будет усвоен. А ежели нет… Это уже не его вина. — Владос, ты же знаешь, мы… — Ладно, все! Жгите, — махает, плавным движением руки, словно бы «перекладывая» неподъемное на поверку бремя ответственности на «своих» парней. Противный, но короткий скрежет замка сводит зубы оскоминой. Миша входит первым. Оглядывается по сторонам. Кивает. Резким щелчком выключателя рассеивает плотно скопившуюся в отсутствии окон тьму. Тишину. Абсолютную. Удивительную. Пугающую — даже такое Зло, как Анатолий. — Я нормально ее связал, че ты паришься? — посвистывает за спиной Серега. Они шагают по узкому, но коротенькому коридорчику — безошибочно останавливаясь в проёме единственной довольной просторной комнаты. — Ну мы тогда это… Пойдем, наверное. К порогу, — Влад уже их не слышит, не видит. Теперь он видит только кровать — белую, «больничную», купленную хуй знает у кого на «Авито». Теперь он видит только Изосимову. Женщина лежит на этой самой койке — не то на боку, не то на животе — в, верно, крайне неудобной позе. В позе, которую только позволяют принять зафиксированные за спиной запястья, да обмотанные веревкой щиколотки — изящные, обнажённые, так беззащитно и бессознательно трущиеся друг о друга. — Она в отключке, что ли? — не спрашивает — констатирует Владислав, обеспокоенно вглядываясь в ее умиротворенное, будто бы действительно ангельское, личико. Губы молодого человека тотчас же кривятся в скалящейся, ехидной усмешке. Ага, блять. Ангел! — Ну так пришлось на крайние меры перейти, — Михаил тотчас же нарисовывается в проеме, озадаченно почесывая затылок, да недобро, хищно поглядывая на женщину. — Строптивая кобылка оказалась. — Жену свою «кобылкой» называть будешь! Если она у тебя, конечно, появится, — Череватый небрежно ставит баулы на пол, да подходит ближе, аккуратно, наверное, даже с трепетом касаясь пальцами нежной, все ж-таки неумолимо пульсирующей жизнью, шеи. — И скоро она очнётся? — Что, не терпится беседу провести задушевную? — мужчина усмехается, а Владислав неожиданно ловит его взгляд на своей руке — руке, которая, падла, никак не хочет отрываться от плоти тепленькой, желанной, недостижимой — еще буквально каких-то пару недель назад. — Да должна была уже, по идее-то. Борщанул чуть с дозой, видимо. — Мудак, блять! — чернокнижник в сердцах отстраняется от женщины — наверное, слишком резко, неосторожно — и, перед тем как устроить «подчиненному» хорошую взбучку, неожиданно слышит слабый, тягучий, вполне достаточный для облегченного выдоха, стон. — Ну я же говорил тебе, ну… — Тихо! — Владислав забывает, кажется, как дышать, аккуратно, на мысочках пальцев, приближаясь к ведьме. Ангелина все также стонет — не жалобно, а скорее, недовольно, ворчливо — подавая негласный, едва ли осознаваемый спросоня, протест — мучителям или не самой удачной позе — в которой у неё наверное затекло все, что только могло бы. — Ангелина… — тихо зовет, почти ласково, к лицу приближаясь все неотвратимее. Женщина распахивает глаза — и волна возмущения, шока и животного, видимо, очень хорошо отпечатавшегося в ее голове в момент похищения страха едва ли не откидывает чернокнижника на другой конец комнаты. В самом прямом смысле — ведь колдовка начинается брыкаться и извиваться так, будто ее бьют, насилуют и режут в эту самую секунду. Ух, бабонька! Хорошо, что парням удалось с ней справиться. — Ммм! Мммм! Мммм! Мм! — да, заклеить ей рот было определенно лучшей идеей. Идеей, от которой следует немедленно отказаться. — Развяжи! Развяжи немедленно, я сказала! — вы посмотрите-ка! Не успела очухаться, а уже командует. Им командует! Словно головой пизданулась мощно о железную боковушку койки — или впрямь не понимает, у кого и в каком положении находится?! — Оглох, что ли? Сбрендил совсем, пиздюк?! — извивается так и эдак. Запястье трет друг о друга лихорадочно, пытаясь не то снять веревки — не то разжечь огонь и спалить их нахуй вместе с этим домиком! — Опять все твои шуточки! — Шутки кончились, Геля, — Череватый отходит в сторону, скрестив руки на груди, да безучастно, чего греха таить — не без удовольствия наблюдая за ее отчаянными, совершенно безуспешными попытками стянуть с себя столь сковывающий телодвижения хомут. Посмотри-ка, и вправду кобылка! Но Мишане об этом знать необязательно. — Сейчас посидишь здесь, сколько надо, — чернокнижник аккуратно опускается в цветастое, деревянное, дай Толя, не обещающее развалиться прямо под его задницей кресло. — Подумаешь. Послушной станешь. А там и домой пойдёшь, — Владислав лениво пододвигает к себе один из зазывно шуршащих баулов, не без удовольствия и не без слюны, уже капающей на черную футболку, извлекая из него еще горячий и пиздец как охуенно пахнущий «биг тейсти». Мишаня тотчас же тянется к пакету. — Ну, наконец-то! — Давайте, пожрите с Серегой на веранде, — уплетает уже с аппетитом, однако, между делом, неустанно следя за руками его загребущими, готовыми выгрести из пакета все, что бы под них не попалось. — Э! Даме оставь один. — Кстати, Гель. Будешь? — улыбается — остается надеяться по максимуму обворожительно, извлекая из пакета последний оставшийся бургер. Вкусненький. Бабонька, конечно, может быть на диете. Да ну и похуй. Довольная бабонька сейчас куда предпочтительнее бабоньки худой. — Давись сам, скотина! — едва не выплевывает. Глаза полыхают огнями Преисподней проклятой. Личным Адом его — что ни на йоту не сравнится с тем, куда его отправит Толя после окончания жизни в этом бренном теле. — Отрыжка бесовская! Ну я тебе, блять, устрою… — Развяжись сперва. И не разбей, пожалуйста, о койку свою прекрасную головушку. А то говорить — а, главное, думать тяжеловато будет. А вот подумать тебе сейчас совсем не помешает, — коварно подмигнув, Череватый поднимается с места, бургер не переставая пожёвывать, да поглядывая на Изосимову с сожалением притворным — по крайней мере, так должно было получиться. — Ребят, пойдем. Бабонька у нас гордая! — палец вверх поднимает, делая акцент на ту самую «безумно любимую» букву «г». — Бабонька у нас думает, что связанная протянет тут целую вечность — без бургера, воды и возможности сходить в душ. Да, да. Тут есть душ. И ванная, кажется, — плечами пожимает — искренне совершенно, решительно делая шаг в прихожую и, наконец, замечая мятущейся, почти паникующий, взгляд. — Ну че, мы идем? — парни уже послушно ждут у двери. — Идём, идем, родные мои. — Ненавижу! — цедит сквозь зубы, но не сдаётся. Сучка. И проучить бы ее нахуй — бросить здесь, чтобы гребнулась с этой кровати, набила шишек, да в итоге через пару часов как-нибудь развязала эти веревки, но… Нет. Он просто не может оставить ее так. Он не может оставить ее без подарка — который уже благополучно принёс, но не успел хоть как-то презентовать. Подарка, за который он точно получит по морде — то бишь, по своей, жутко обаятельной, физиономии. — Развязать тебя, все-таки? Вести себя будешь хорошо? Ангелина молчит насупленно, зло желваками играя. Ангелина матерится сквозь зубы. Ангелина все же говорит что-то типа «хер с тобой» — и Владик все-таки принимает такой ответ. Приятно, что хером-то интересуется! — Ребят, закройте двери поплотнее. С другой стороны, ага. Блять, моряком Серега служил, что ли? — матерится, с веревкой справится пытаясь. — Такие узлы завязывать. Ну, вот. Так всяко лучше, правда? — ладошки довольно отряхивает, вглядываясь в лицо Изосимовой, руки свои разминающей усиленно, да фыркающей при этом так, будто это она ему одолжение сделала. Ох, доиграется она. Доиграется когда-нибудь. — Ноги развязать помог бы хоть, что ли, — ворчит, конечно же. Выводит. Заводит — можно было бы сказать, если б он уже давно не был заведен как жёлтая дебильно прыгающая игрушка «Пикачу» из его детства. Только вот детство закончилось. К сожалению. К счастью — в его случае. Теперь он большой и сильный. Теперь он может брать все, что только пожелает — все, что не запрещено рамками пресловутого Уголовного Кодекса. Но и некоторые его нормы можно, в принципе, и обойти — если ты молод, умен и крут. И если ты — мужчина. — Я помогу, — опускается на колени, накрывая своими руками щиколотки — веревку, их оплетающую предусмотрительно. — Но! При одном условии. — При каком еще условии? — смотрит сверху вниз. Непривычно. Настороженно. Но, вроде бы, с интересом. — Чего тебе надо-то от меня, с-солнце мое? — да, ее борзоты хватает ненадолго. Вот и щиколотки уже изящные, обнажённые, трогательные начинают чуть подрагивать под его руками — и Владислав не находит ничего лучше, чем бережно провести по ним ладонью, которая неожиданно и совсем неспециально начинает подниматься все выше. Он успевает убрать свою руку чуть раньше — раньше, чем шок в сумасшедше-кошачьих глазах женщины сменится яростью — а ее собственная ладонь не слишком-то нежно в свою очередь, «проходится» его щетинистой щеке. — Да! — чуть кашляет в ладошку и поднимается на ноги, пытаясь скрыть от себя же самого внезапно охватившее его, смущение. С чего бы это? Он ведь уже решился на этот шаг. Решится — через пару каких-то ебучих секунд. Стало быть, пути назад отрезаны. Стало быть, робеть уж нет смысла. Стало быть, надо вспомнить, что он — хозяин положения, а не жующий сопли мальчик на очередном готзале. — Мне нужно, чтобы вы приняли от меня один подарок…