Глава 2. Подарок

Череватый суетливо поднимает с пола крафтовый пакетик, с бешенным, нетерпеливым азартом «соскребая» со дна содержимое. Подумать только! За эти красные тонюсенькие верёвочки он отдал почти пятьдесят штук! И не дай Бог, нахуй, они окажутся ей не по размеру — впрочем, главный вопрос в том, сумеет ли Влад вообще на нее все это надеть! — Держите, — в руки ей сует непринужденно — даже прикрыв один глаз. Слишком страшно видеть реакцию — понимать, что эти изящные, должно быть, очень красивые на поверку вещички могут немедленно прилететь ему в этот самый глаз! — Матерь Божья… — ведьма разглядывает комбинацию увлеченно. А как не разглядывать-то такое загляденье? Лямочки ажурные кроваво-алые, призванные статно украшать ключицы — да поддерживать то, ради чего-то затеян сыр-бор. Чашечки — глубокие и, как обещали, удобные — в отсутствии пуш-апа или еще какого-либо утеплителя. Только чистый, легчайший, выкроенный по бокам аккуратными, словно бы какими-то магическими узорами сатин. И, конечно же, две главные вишенки на торте — соски без сосков. То бишь, без какой-либо ткани — которая могла бы помешать ему насладиться этим, наконец-то открывшемся миру великолепием. — Ну прелесть же! Ну согласитесь! — не скрывает белозубой улыбки чернокнижник, пытаясь подобрать провокационную, обильную слюну, уже бесстыдно стекающую по подбородку. — Ты меня с женой-то не перепутал? А? — спрашивает, смешно выглядывая на него уже из другого сердечка — то что, согласно легенде, должно будоражить и радовать взор уже на нижней части комплекта. То, что, согласно легенде не должно прикрывать лобок. — Думаю, она оценит это по достоинству. А я-то? Я-то чего? — кажется, Ангелина и впрямь пребывает в растерянности — не верит в то, что ей могут на полном серьёзе преподносить такие подарки. — «Таво», Ангелина Юрьевна. «Таво», — как только может «заговаривает зубы» мужчина, тем временем проворно убирая веревки с ее ног. — Ну вот и все! Оковы сорваны! Стало быть, настало время увидеть, как эта прелесть смотрится в деле. То есть, на теле. Примеряй! — Умом двинулся, что ли? — женщина взрывается мгновенно и, ожидаемо, громко. — Вкрай с бесами переигрался? — глубокая «безумно удобная» чашечка немедленно накрывает лицо. Туда же, по всей видимости, держали курс и верёвочки, носящие гордое имя «трусики» — но их удаётся поймать руками. — Ишь чего удумал, блять! Образина! Предлагать такое женщине, которая тебе в матери годится! — кажется, ведьма находится в бешенстве. Ведьма мечется из стороны в сторону, обнимая себя руками, как последнюю надежду. Ведьма хохочет — заливисто, отчаянно, безумно — так, как не смеялась, верно, ни на одном испытании «Битвы». — Очень красивой, хочу заметить, женщине, — такая Ангелина ему нравится. Такая кровь будоражит и превращает ее в кипяток — заставляя ее одновременно стыть — в страхе и ропоте пред взглядом строгим, ненавидящим, пуляющим искры — которые, уже, можно предположить, пляшут танго в его глазах. — Извращуга проклятый! — бьет — наотмашь, хлёстко, горячо. Щека буквально вспыхивает огнем — и этот огонь разгорается, разрастается, проникает в каждый участок тела — не игнорируя и тот, что пока еще сдержанно ожидает своего часа в штанах. — Полегче, полегче, бабонька, — шипит, пылающую щеку потирая усиленно. Знала бы эта женщина, по какому острию она ходит сейчас! — Я ведь тоже ударить могу. Или напялить на тебя это силой! Благо, сила моя на три теперь умножается, — чернокнижник невольно жмурится на последнем слове. Нет, пожалуй, такого сюжета ему хотелось бы в последнюю очередь — даже если она никогда не напялит на себя эту чертову комбинашку! — Матерь Божья, да за что же мне это?! — женщина вдруг в бессилии опускается на пол. Холодное, и, казалось, давно забывшее жалость, сердце чернокнижника, в один миг раскалывается надвое — как только до ушей доносятся звуки тихих, отчаянных, душераздирающих рыданий. «Уебок, блять!» — нет, не Толя говорит. Совесть — которая, в отличии от последнего просыпается крайне редко. Просыпается неминуемо вслед за слезами — супруги, матери и… как выяснилось, вот этой, не приходящейся ему ни той, ни другой женщины. — Ангелина… — Владислав в буквальном смысле опускается на колени — дабы оказаться на одном уровне. Дабы как можно мягче, спокойнее и эффективнее донести до колдовки свои горячие, абсолютно искренние, извинения. — Ну я же, ну… Я не хотел вас оскорбить или обидеть как-то, — чернокнижник на автомате тянет свою длинную руку вперед — дабы спрятать за ушко так неаккуратно, так неправильно выбившуюся тёмную прядку. Дабы ласково, трепетно провести ладонью по мягким, взъерошенным, но все равно, пиздец, каким красивым, волосам. Дабы обнять — и показать — наглядно продемонстрировать Изосимовой, что он искренне не желает ей зла — и привел ее сюда не для каких-то изуверств. Но ведьма не позволяет ему сделать и первого. Ведьма с пренебрежением, словно мерзкую ядовитую змеищу, отбрасывает от себя его руку — не успевшую даже почувствовать в себе непослушную пушистую волнистость ее волос. — Не трогай! Не трогай меня! Прокляну! — поднимается на ноги — охая, ахая и морщась от боли, коей ее немедленно награждает не привыкшее к подобной «гимнастике» тело. Глаза ударяют в глаза — такой невысказанной, выжигающей душу, болью, что Владислав ощущает себя заведомо проклятым — несмотря на то, что живёт с проклятьем уже почти пятнадцать лет… Но, тем не менее, что-то внутри него екает. Тем не менее, он, обреченно, но остается надеяться, довольно красноречиво махает рукой — и уверенно направляется к выходу. Хуй с ней. Бургер, вода, туалет, кровать эта чертова есть — стало быть, не сдохнет. И колюще-режущие он все вынес предусмотрительно — впрочем, сейчас уже прекрасно понимая, что если эта женщина и захочет кому вспороть вены пластмассовой вилкой — это будет скорее он. Себя-то она любит слишком сильно. — Сука! — цедит уже сквозь зубы, скуривая, нахуй, третью подряд на пороге с ребятами. — Может, нас того… Позвать было надо? — учтиво вдруг спрашивает немногословный Серега. — Мы с Михой слышали, как она там орала. — Да не, все нормально, — достает из пачки четвёртую. Крутит, крутит в руках. Мнет, истязает, ломает — да легче совсем не становится. И ведь мог же, мог же взять ее прямо сейчас! Брать — горячо, неистово, от души — как только душе этой самой будет угодно! И ничего бы ему за это не было — как бы мерзко, как бы цинично оно не звучало даже в собственной голове. Не дура ж далеко ведь. Должна понимать, что в случае чего, этот ужас будет гнить в ней до конца ее чертовых дней — ведь наше СНГ-шное, взращенное на культе патриархата общество непременно обвинит во всем ее же саму. И, между прочим, окажется право! Ибо нехуй выебываться! Почему, нахуй, нельзя просто выполнить озвученную им, если так подумать, покамест вполне безобидную просьбу? Почему нужно обязательно орать и кидаться в истерику — притом, что он и пальцем ее не тронул как-то не так — в то время, как она его как не трогала только на съемках, чтобы вывести на ревность своего любимого-ненавистного Левина? Ладонь на автомате разжимает сигарету — точнее, уже то, что от нее осталось. — Но, возможно, в следующий раз ваша помощь потребуется, — руки отряхивает нервно — да оглядывается в последний раз на домик, в котором, верно, сейчас сходит с ума и без того давно поехавшая крышей женщина. — Думаю, ора ещё больше будет…