I’m in here

Коридоры Хогвартса по вечерам становились другими. Каменные стены, что днём хранили в себе суету сотен голосов, к ночи будто начинали дышать тишиной. В воздухе звенела прохлада, сквозняки носили запах свечей и чуть-чуть дыма из каминов. В такие часы она любила выходить из гостиной, искать уголки, где никто не мешал — где можно было быть не дочерью своей семьи, не будущей служительницей чьей-то воли, а просто собой. И именно там, в тишине, чаще всего находил её Сириус. — Опять сбежала? — его голос всегда звучал слишком громко в пустоте, но в этом было что-то правильное. Она обернулась — тёмные волосы Сириуса падали на глаза, губы кривились в знакомой ухмылке. Он всегда выглядел так, будто смеётся над миром, и только глаза выдавали в нём большее, чем вечный вызов. — А ты опять шпионишь? — она приподняла подбородок, скрывая улыбку. Сириус не ответил, просто шагнул ближе. Он никогда не спрашивал, можно ли. Просто делал так, будто границ не существовало. Его рука скользнула вдоль её локтя, и в этом коротком прикосновении было больше, чем в сотне признаний. — Скучал, — сказал он просто. Она засмеялась тихо, будто боялась, что кто-то услышит. Ей не следовало бы смеяться с ним так легко. Не следовало бы вообще стоять рядом. Но Сириус делал невозможное простым — с ним всё было так, словно они рождены встречаться в потайных коридорах и воровать друг у друга минуты. Иногда их вечера проходили в библиотеке. Он вытаскивал её за дальние столы, делал вид, что помогает с заданиями, хотя на деле просто чертил на полях её конспектов смешные карикатуры. — Ты хоть раз в жизни прочитал учебник целиком? — спросила она как-то, отбирая у него перо. — Конечно, — он откинулся на спинку стула. — В первом классе. Как только понял, что половина этого бреда бесполезна. — Ты невозможен, — покачала головой она, но уголки губ дрогнули. Сириус подался вперёд, заглянул ей в глаза. — А ты слишком серьёзная. Иногда хочется встряхнуть тебя, чтобы ты улыбалась чаще. Она хотела возразить, но он взял её руку и лёгким движением переплёл их пальцы. И все слова застряли в горле. Иногда они просто сидели у озера. Вода отражала луну, и от этого казалось, что в небе две ночи сразу. Сириус любил бросать камешки, соревнуясь сам с собой в количестве «прыжков». Она смотрела, как его рука легко описывает дугу, и думала, что этот мальчишка с фамилией, от которой её родители ожидали ненависти, — единственный, рядом с кем можно дышать. — Когда всё это закончится, — сказал он однажды, не глядя на неё, — я хочу купить мотоцикл. Она улыбнулась. — Мотоцикл? — Да. Настоящий. Чтобы ревел громче всех заклинаний. Я уеду куда-нибудь, где никто не будет говорить, как мне жить. Хочешь со мной? Её сердце на миг остановилось. Ответ был слишком прост внутри, но слишком невозможен снаружи. Она сжала пальцы, пряча в ладонях холодный камень. — Хочу, — прошептала она. Он посмотрел на неё так, будто это было важнее любой клятвы. Седьмой курс пришёл слишком быстро. Их разговоры стали реже, встречи короче. С каждым письмом из дома на её плечи ложилось всё больше тяжести. Она знала: долго скрываться не выйдет. Последний раз они встретились всё у того же озера. Ветер гнал по воде рябь, небо заволокли тучи. Он ждал её, сидя на траве, и даже его всегда дерзкая улыбка сегодня казалась усталой. — Ты уходишь, — сказал он сразу, без приветствий. Она кивнула. Горло сжало так, что не вышло ни слова. — Зачем? — голос Сириуса дрогнул. — Ты ведь знаешь, что это не твой путь. Знаешь! Она шагнула ближе, коснулась его лица. Хотела запомнить каждую линию, каждую родинку, каждую тень под глазами. — У меня нет выбора, — сказала тихо. — Семья… — Чёрт с ними! — он вскочил. — Ты не обязана! Ты можешь быть свободна! Она покачала головой. — Я не смогу, Сириус. Если останусь — они уничтожат всё, что мне дорого. Если уйду — я сохраню хотя бы тебя. Он схватил её руки, сжал до боли. В его глазах горела ярость, и под ней — отчаяние. — Не делай этого. Пожалуйста. Она прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как мир рушится под ногами. — Я люблю тебя, — прошептала. — Но это конец. Сириус долго молчал. Потом разжал пальцы и отступил на шаг. Его взгляд стал холоднее ночи. — Тогда иди. Она пошла. Не оборачиваясь. Потому что знала: если посмотрит ещё раз, не найдёт в себе сил уйти. Её самые любимые воспоминания о Хогвартсе были связаны не с заклинаниями, не с победами в классах и не с вечеринками после матчей по квиддичу. А с теми вечерами, когда Сириус, вопреки всем правилам, утаскивал её к себе в спальню — не для того, чтобы нарушить запрет (хотя нарушать правила он любил), а просто чтобы вместе заснуть — Ты опять ворчишь во сне, — сказала она, открывая глаза ранним утром. В сером свете рассвета волосы Сириуса раскинулись по подушке, как чернила. Он сонно прищурился, натягивая одеяло выше. — Я не ворчу. Я геройски сражаюсь с дементорами. — Геройски храпишь, — поправила она, смеясь. Он притянул её ближе, уткнулся носом в её волосы. — Зато ты всегда теплее любой грёбаной грелки. Она закрыла глаза. В такие минуты казалось, что война — где-то далеко, что семьи, имена и проклятые чистокровные обязательства — всё это не имеет значения. Только его дыхание у шеи и его рука, лениво чертившая круги по её спине. На шестом курсе они часто спорили. Ему нравилось её злить. — Ты даже не представляешь, как это — жить под их взглядом, — сказала она однажды вечером, когда они сидели в пустом классе заклинаний. — Каждый шаг, каждое слово — всё оценивается. — Я представляю, — резко ответил Сириус. — У меня была собственная коллекция родительских проклятий. — Но ты убежал. А я не могу. — Потому что боишься. Она резко подняла глаза. — Конечно, боюсь! Я не ты, Сириус! Я не умею плевать на всё! Он замолчал, сжал кулаки. Несколько секунд воздух между ними был натянут, как струна. Потом Сириус глубоко вдохнул и, смягчаясь, коснулся её руки. — Ладно. Прости. Я просто… не хочу, чтобы они тебя сломали. Она отвела взгляд. — Они сломают. Вопрос только — когда. На седьмом курсе письма из дома приходили чаще. Их запечатывали черным воском, и от одного вида её передёргивало. Сириус пытался не спрашивать, но видел, как она после каждого письма становилась всё тише. — Они требуют от тебя что-то? — осторожно спросил он однажды, когда нашёл её в библиотеке с дрожащими руками. Она долго молчала. Потом убрала письмо в сумку, будто скрывая яд. — Они требуют, чтобы я не забывала, кто я. Сириус накрыл её руку своей. — А кто ты? — его голос был мягким, но взгляд — жёстким. Она подняла глаза и едва не расплакалась. — С тобой… я одна. С ними — другая. Я не знаю, сколько ещё выдержу эту игру. Он хотел сказать, что заберёт её отсюда хоть завтра. Что плевать на родителей, на их клятвы, на Тёмного Лорда. Но в её глазах он уже видел: она сделала выбор. Не сердцем, а обязанностью. Иногда они всё ещё могли смеяться. На вечере в Большом зале, когда Мародёры устроили очередной фейерверк из салютов, Сириус с гордостью смотрел на хаос, а она толкнула его локтем: — Ты неисправим. — Зато гениален. Он обнял её за плечи прямо на глазах у всех, и она впервые позволила себе не отстраняться. В тот момент ей было всё равно, что скажут. Её сердце билось слишком громко, чтобы слушать чужие шёпоты. Но дни становились короче. С каждым днём она чувствовала, что петля на шее затягивается. Родители писали о «собраниях», о «новых союзах», о том, что «настоящая кровь должна доказать верность». Сириус видел, как она всё чаще исчезала. Как прятала глаза. Как молчала. И он понимал, что скоро настанет момент, когда она скажет то, чего он не хочет слышать. В начале весны они снова оказались у озера. Вода ещё хранила ледяное дыхание зимы. — Если бы можно было остановить время… — сказала она тихо, глядя на отражение луны. Сириус притянул её ближе, шепнул почти в ухо: — Я бы остановил его здесь. Чтобы ты всегда была со мной. Она закрыла глаза, позволив себе поверить, что это возможно. Хотя знала — время не остановится. Оно бежит к тому самому дню, когда они будут стоять друг напротив друга, и между ними окажется пропасть. Весна в Хогвартсе в тот год была чужой. Солнце светило, птицы пели, но в воздухе всё равно стояла глухая тяжесть. Как будто стены замка знали: слишком скоро смех в коридорах сменится криками. Она уже почти не смеялась. Даже когда Сириус нарочно устраивал свои безумные выходки, даже когда Джеймс и Римус втягивали его в очередную глупую авантюру, она лишь смотрела — как издалека. Будто сердце оставалось за решёткой, а тело ходило среди них. — Ты меня теряешь, — сказала она как-то ночью, когда они сидели в спальне, спрятавшись от всех. Сириус резко поднял голову. — Не смей. Не говори так. Она прижала пальцы к его губам. — Сириус… я чувствую, как всё уходит. Словно руки связаны, словно каждое моё движение наблюдают. Он схватил её за запястья, крепко, почти до боли. — Пусть попробуют. Я сожгу весь их грёбаный дом. Я вырву тебя из их лап, слышишь? Она всхлипнула, уткнувшись лбом ему в плечо. — Ты не понимаешь. Они не отпустят. Никогда. Они сделают из меня то, чего я боюсь больше смерти. Сириус оттолкнул её чуть назад, чтобы видеть глаза. В них стояла паника. Его собственная. — Тогда убегай со мной. Сегодня. Прямо сейчас. Плевать на школу, плевать на всё. Уедем. Я достану мотоцикл, и мы… — Я не могу! — её голос сорвался, и тишина спальни вздрогнула. — Понимаешь? Я не могу! Если я исчезну — они уничтожат всех, кто рядом. Тебя, твоих друзей. Я стану причиной вашей смерти. Эти слова ударили сильнее, чем любое проклятие. Он замолчал, зубы стиснулись так, что заболела челюсть. Письма становились жестче. В одном из них стояло всего две строчки: «Ты — наша кровь. Время выборов близко. Не подведи». Она дрожала, читая это. А потом порвала лист на сотни кусочков, будто так могла разорвать саму судьбу. Но бумага сгорала в камине, а слова оставались в голове. Сириус заметил, что она стала носить длинные рукава даже в жару. Сначала не придавал значения. Потом однажды резко отдёрнул её мантию, и его дыхание сорвалось. На запястье проступал тонкий, ещё не до конца заживший след — словно от ожога. — Что. Это. Такое, — голос его был ледяным. Она попыталась отстраниться, но он не отпустил. — Это предупреждение, — сказала она тихо. — Если я не послушаюсь — будет хуже. В его глазах что-то сломалось. Он впервые за долгое время не знал, что сказать. В ту ночь они не спали. Она сидела у окна, он ходил по комнате, как зверь в клетке. — Они убивают тебя по кускам, — прошипел он. — А ты позволяешь. — Я не позволяю. Я пытаюсь выжить. — Это не жизнь. Это… — он резко оборвал, в горле встал ком. Она обернулась к нему, бледная, с запавшими глазами. — А если я уйду с ними… обещай, что ты меня возненавидишь. Так будет легче. Он шагнул ближе, схватил её лицо ладонями. — Я не смогу тебя ненавидеть. Даже если ты станешь самой чёрной ведьмой в их армии. Слёзы впервые сорвались с её ресниц. Она уткнулась ему в ладони, будто в последний раз. Последняя встреча случилась в начале лета. Он ждал её у старого дуба за пределами замка. Она пришла в чёрной мантии, слишком тяжёлой для её худых плеч. — Всё, — прошептала она. — Сегодня вечером я ухожу. Сириус закрыл глаза. На миг показалось, что он сейчас просто взорвётся от ярости. Но когда он заговорил, голос был тихим, сломанным: — Тогда скажи мне только одно. Это твой выбор или их? Она подошла ближе. Пальцы дрожали, когда коснулись его щеки. — Моего выбора тут нет. Но я хочу, чтобы ты помнил… я любила тебя. Сильнее всего. Он поймал её руку, прижал к губам, почти до боли. — Если хоть раз поднимешь палочку на невиновных… я буду тем, кто остановит тебя. Она кивнула. В её глазах уже не было слёз — только пустота. — Я знаю. И ушла. Сириус остался под деревом, один, с разорванным сердцем. Он смотрел, как её силуэт растворяется во тьме, и впервые в жизни чувствовал, что даже звёзды в небе предали его.