Семья превыше всего?

Черные мантии шуршали, словно крылья воронов. Она стояла среди них, с опущенными глазами, и чувствовала, как мир внутри задыхается. Никто здесь не смеялся, не спорил, не жил — только подчинялся. «Семья превыше всего» — шептала память. «Ты — наша кровь» — требовали письма. «Тёмный Лорд видит всех» — говорил холодный шёпот, от которого сердце сжималось. Каждое собрание было одинаковым. Они клялись в верности, обсуждали имена, планировали страх. Она повторяла слова, но губы её дрожали. Под рукавом кожа горела. Клеймо ещё не было полным, лишь обведённый силуэт — как обещание. Каждый раз, когда палочка их «учителя» касалась её запястья, хотелось закричать. Но она молчала. Ночами она не спала. Писала письма на обрывках пергамента «Сириус, ты всегда говорил, что я слишком серьёзная. Но теперь я смеюсь только в памяти — там, где озеро, твои камни и твои глупые рисунки в моих конспектах». «Я не могу вырваться. Я боюсь, что однажды забуду, какой у тебя был голос». Письма складывались стопкой в ящике стола. Она знала: никогда их не отправит. Потому что если он получит хоть одно — они оба погибнут. Иногда, в особенно тяжёлые ночи, она сжигала несколько писем. Смотрела, как пламя пожирает чернила, и представляла, что так горят её воспоминания. Но память не сгорала. Впервые на задании её заставили стоять рядом, когда пытали. Она не участвовала, только смотрела. И это было хуже всего. Мужчина кричал, его голос рвал уши. Она сжимала зубы, ногти впивались в ладони до крови. А внутри звучал другой голос — Сириуса, насмешливый, живой: — «Ты слишком серьёзная. Улыбайся». Она хотела умереть в ту секунду. Однажды её вызвал сам хозяин. Его голос был мягким, как яд. Он говорил о силе, о верности, о том, что она должна гордиться своей кровью. Она кивала, не поднимая глаз. Внутри же звучали слова, сказанные Сириусом у озера: «Лучше быть никем, чем рабом чужих правил». И она знала: он был прав. Но правота не освобождала. Каждый раз, когда мантия ложилась на её плечи, она чувствовала, что теряет себя. Каждый раз, когда тени собирались вокруг, ей хотелось закричать: «Я чужая! Я не с вами!» Но губы молчали. Она жила двумя жизнями: — днём — покорная наследница, будущая служительница; — ночью — девушка, что шепчет в темноту имя того, кого потеряла. И только одна мысль держала её на поверхности: «Если я встречу его снова… пусть хотя бы увидит, что я всё ещё люблю. Пусть ненавидит, пусть отвернётся, но узнает: я помню».