Глава 1

Не ищи меня,

между строк, на страницах безутешной тоски.

Сквозь метели и вьюгу,

ты меня не ищи.

Отпусти.

Исчезаю бесследно,

без криков отчаянных, необдуманных фраз.

Просто так,

без возможности оглянуться назад

и наткнуться на твой, от разлуки беспомощный, взгляд.

Не ищи меня,

между улиц, в плену ночной тишины.

В отраженьях разбитых надежд,

ты меня не ищи.

Исчезаю бесследно, в безмолвной дали.

И прошу,

не ищи меня.

Не зови.

Вечер, она, и звенящая пустота в груди. В чём же тогда она надеялась его убедить? — Это нужно прекращать. Больше никогда, слышишь? Ни при каких условиях, не приближайся ко мне. И на шаг, не приближайся. Забудь меня, — только умоляющий шепот, на большее способна не была. Руки вцепились мертвой хваткой в ткань рубашки за его спиной, как за последнюю возможность спастись. А в голове истошный крик: «Зачем?». Он же не забудет, не отпустит и напомнит. Обязательно о себе напомнит. — Головой своей подумай, — он посмотрел на неё исподлобья. Выпустить из стальных объятий, не представлялось возможным. Поверить услышанному просто немыслимо. Он и не верил: глаза выдавали её с потрохами — ненавистно смотрели, с обидой, пронзающей насквозь. Они продолжали любить. Оставалось препятствовать самому себе, оберегать от необратимых последствий своего характера. — Ты просишь о невозможном, милая… — Хватит. Не могу больше. Не могу, Се… — осеклась. Не вышло. Имя его сейчас произнести — все равно, что ходить по тонкому льду, еще звук — и как провалиться, не заметит. Задыхалась от бессилия. Слова, несказанные, уже забытые, застряли комом в горле. Только слезы, крупные, как жемчужины, скатывались по щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. И как бы сильно ни любила, как бы сильно ни хотела остаться. Рядом. Навсегда. И только с ним. Она уйдет. Уйдет. И оглянуться не позволит. Не сказав «Прощай»…

***

Прогулка после сегодняшней, казалось бы, успешной пробы, лишь сильнее делала её уязвимой. Она не знала, куда идёт, не понимала, в какой черте города находится. Ватные от нахлынувших воспоминаний ноги вели её, одному Богу известно куда. Будто ещё вчера насыщенная, полная счастья жизнь одним днём оборвалась. Стирались границы, на смену порывалось немое, черно-белое кино. Город, в который так рвалось её актёрское нутро, не был таким привлекательным больше. Москва кипела, шумела, как бульварный проспект, где машины, подобно стаям птиц, носились по асфальтовым дорожкам, вытесняя её своими, с каждым часом растущими, амбициями. Люди — серые, спешащие, безликие — как никогда кстати проносились стороной. И только в этой, подозрительно равнодушной толпе её душа, обнажённая и ранимая, тянулась к нему — одному. Этот вечер диктовал ей правила свои. Осторожно ветром доносил: «Состраданья, жалости не жди». Невидимый повелитель бросал её в жерло того самого дня, в то адское мгновение. Их последний разговор, перед ещё одним расставанием «навек». Хотелось кричать, вырваться из клетки своего разума, но сил едва хватало, чтобы не рухнуть на землю. Эта бесцельность, эта потерянность были страшнее любого физического наказания: «Сама виновата. Во всём виновата сама!» Тенью по пятам плелись и его последние слова, с вызовом брошенные в след: «Ты сама ещё вернёшься. Надолго тебя не хватало никогда!» Прогадал тогда её избранник, хотя в одном был точно прав: надолго не хватало. Необходимость в нём, острая, как осколки битого стекла, ощущалась сразу, когда ей вздумалось отделаться очередным бегством: «Как ты могла?» — тихо так, сквозь всхлипы, под нос себе произнесла. Связать себя узами брака, с первым подвернувшимся вариантом, было крайне глупо, потому, что даже это, увы, ни разу не сдерживающее обстоятельство. Перед ним не устоять. Выходить за рамки дозволенного, пренебрегать моральными нормами, было нормальным. Те ночи, в которых два безумца забывались, срывались, будучи наделёнными некоторыми обязательствами: она — перед человеком, который по простоте своей душевной, верили в искренность её намерений, а он игнорировал все договоры с совестью. Но конечная станция этого наваждения была не за горами. Полгода. Шесть прожитых месяцев пустых обещаний, нервных убеждений самой себя, не испытывать чувств. Попытка оказалась пыткой. Любовь, словно колючая проволока, переплеталась с отвращением, не давая вздохнуть. Даже работа, нескончаемое удовольствие от которой можно было получать, скончалось разом, с единственной причиной дышать. Ведь тот, кем она дышала, пропал, исчез, и возвращение которого невозможно: «Иллюзия? Бред? Что, если его и не существовало никогда? Сон? Просто моя больная фантазия?» — Вовсе не сном это было и бредом не назовешь. Иллюзия — это возвышенная до небес стена, предполагающая защиту от воздействия таких мучительных вспышек в памяти. Думала, поможет. Но реальность отличалась своей жестокостью, бесконечными намёками, о совсем недавней действительности с его участием. Он прорастал в ней ядовитым плющом, терзая, калеча, каждую клеточку её увядающего тела. Расстояние тому не преграда. Обречены её думы, сердце, на постоянные муки и метания. Только вот, всё, что было до и есть после него, мало её волновало: «Кто сказал, что время лечит?» Каждый новый шаг — точно поединок. Внутреннее «Я» рвалось наружу из омута подсознания, призывая остановиться. Допрашивать себя не прекращая, она очнулась неподалеку от той самой высотки. Той самой квартиры. До сих пор загадкой остается, как им удалось, с этим повышенным вниманием к себе, скрыть это место от прессы и всё ещё неугомонных поклонников. Привело ведь что-то. Туда, где неизбежно каждый раз встречались сердце с сердцем. Туда, где каждый раз всё начиналось с чистого листа и многоточием зиял конец. Монолитный небоскреб, пронзающий хмурое московское небо, был для неё одновременно и освобождением, и приговором о безвозвратно ушедшем времени рядом с ним. Всё тот же, пробирающий до костей ветер трепал полы её плаща, словно пытаясь выбить из неё остатки решимости. Действительность истончилась до размеров давящей боли, до эха его голоса, до призрачного касания его руки. Сопротивляться смысла больше нет: очевидность переполнила края. Всё чего она желала, — услышать его вновь, прикоснуться к нему, почувствовать на своих губах вкус его, таких манящих, ещё разок, и, может быть, в последний. И глаза его­ — пучина волн морских. Утонула бы, без сожалений. И кто она такая, чтоб наперекор своим желаниям идти? В сию же секунду мобильный телефон оказался в руках, а пальцы судорожно набирали в поиске его имя. Заветный диалог, короткое сообщение: «Почему я не могу забыть?»

***

Душа. Её и его. Волею судьбы, души их сплетались воедино: от откровенной неприязни до безудержного влечения, от взаимных оскорблений до неожиданных признаний, от неловкого молчания до неутомимого общения, от ненависти до любви. Как они могли, эти две души, повенчанные самой судьбой, друг с другом распрощаться? Ведь в таком привычном прошлом, когда друзьями быть переставали на виду у всех, открываясь миру и себе, никого вокруг не замечали, боялись упустить любое прикосновение влюблённых глаз. Не важно где, не важно кто был рядом. Важно только друг на друга посмотреть, и получить очередное признание в любви, очередное восхищение друг другом. Её навязчивая тревожность, исчезала благодаря его уверенному взгляду. А его вспыльчивость и полное негодование, во многом, но по делу, усмиряли её, пропитанные, невероятной силы нежностью, глаза. Говорили без слов. Обо всём. Привычное, теперь уже невозвратимое, прошлое сменяли стеклянные, вдребезги разбитые безнадегой и печалью взгляды, устремлённые куда-то мимо. Она — мимо своей новоиспечённой второй половины. А он, среди прохожих, пытался отыскать черты её лица. И всякий раз не попадал. Разумеется, правильным решением было загрузить самого себя работой. Когда в сценарий его жизни вносили изменения, касались дел сердечных, он готов был пропадать на студии круглосуточно, всё правил и правил сценарии жизни героев кино. Да, без энтузиазма и былого наслаждения, проще быть заложником бесчисленного количества бумаг, чем бороться с собственным сознанием и…с ней. Уговаривал себя не думать и не вспоминать. Однако бестолковое это занятие. В десятый раз перечитывая эту сентиментальную чушь, случайным образом попавшуюся под руки, он выцепил сцену, которая так точно описывала его не далекое прошлое. Они снова расставались навсегда. Она просила забыть, он лишь съязвил в ответ. Ранили словами, глазами исцеляли раны. И неизвестно, сколько продлиться это их «навсегда» на сей раз. Тут-то и пришлось испытать, уже изученную, но забытую этим вечером, боль. В груди защемило, воздух будто не доходил до лёгких. А отчаяние обжигало. До невозможности жгло. И пустота необъятная, заполнить которую, в состоянии была одна, без вести пропавшая женщина. Невозмутимым оставался только вид. Суров и безжалостен, равнодушен и холоден — таким он являлся для всех, ныне его окружающих. Слабость. Слабым был в компании крепкого алкоголя и тлеющих одна за другой сигарет. Медленно затягиваясь и выдыхая, дым окутывал тяжелую мужскую голову: «Теперь ты довольна? Этого ты хотела? Этого так упорно добивалась? — упавший голос разрезал тишину пространства, сердце пропускало оглушающие удары. — Угодил я тебе?» Правда, не всегда получалось, угождать. В случаях с её импульсивными решениями ставить точку, например, особенно тяжело. Одного его, как ему казалось, незначительного проступка, оказалось предостаточно, для прозвучавшего, напряженным голосом, вопроса: «Сможем ли мы как раньше?». Смогли бы, если бы она своим последующим молчанием окончательно всё не испортила. Избегать с ним разговоров, ей удавалось виртуозно. Неосознанно или намеренно, но такова её натура. Когда он не оставлял попыток достучаться, она в конце концов добегалась: выскочила замуж. Но все её действия противоречат её же, таким видимым чувствам, и отрицать их наличие было бессмысленно. Одним словом, актриса. Подавшись слабости, с мокрыми от слез глазами, прямо здесь, на этом диване, куда был устремлен его неподвижный взгляд, она объяснялась, просила простить. Он смотрел на неё как на сумасшедшую, не обращая внимания на все её возгласы: «Ты меня слышишь вообще?». Что эта незнакомка в знакомом обличье себе возомнила? Сидит тут, с новым кольцом на безымянном пальце, новым штампом в паспорте, а он вжимался в кресло всем своим телом. Конечно, он слышал, что она, рыдая, говорила, и разбирался по кусочкам от каждой буквы: «Я знал, что был прав, с самого начала знал, но как легко позволил себя обмануть». Не успел осознать, как пламенная речь уступила место ожиданию. Сочувствия? Он мог бы рассмеяться, если бы не проигрывал чувствам. Недобрая ухмылка смешивалась с порывами обнять её, утешить, как когда-то. Сдерживался, чтобы не поддаться этим издевательствам. И в этой тишине, нарушаемой лишь треском догорающей сигареты и монотонным гулом в висках, он видел её. Каждый божий день. Изводил себя чувствами к ней. Изводился от мыслей о ней.