Глава 2

      Эта светлая ночь, эта тихая ночь,

Эти улицы, узкие, длинные!

Я спешу, я бегу, убегаю я прочь,

Прохожу тротуары пустынные.

Я не в силах восторга мечты превозмочь,

Повторяю напевы старинные,

И спешу, и бегу, – а прозрачная ночь

Стелет тени, манящие, длинные.

Мы с тобой разошлись навсегда, навсегда! Что за мысль, несказанная, странная! Без тебя и наступят и минут года, Вереница неясно туманная. Не сойдёмся мы вновь никогда, никогда, О любимая, вечно желанная! Мы расстались с тобой навсегда, навсегда… Навсегда?

       — Ты больше не пишешь, — она стояла, облокотившись о край стола, не выпуская из рук листы с его старыми записями. — Почему? — Не вижу смысла, — он держал дистанцию, не отрываясь смотрел, как её тонкие пальцы перебирали страницы, как вслух она снова и снова проговаривала то, что ему так дорого. — Но ты же… — прошептала она. — Это не должно зависеть от… — От тебя? — он усмехнулся. Поняла наконец, что всё написанное им годы назад, всё, от чего её трогает смущённая улыбка и солёною водой наполняются глаза, посвящалось ей. Она стала его одержимостью, когда так сильно раздражала всю его суть. Когда слова её любили в строках, он всё никак не мог себе признаться, что завладела им любовь. Полностью. Без остатка. — Всё во мне зависело от тебя. Я жил тобой тогда… — Твоя правда. Но этого недостаточно, я… — листы отложены, она подошла к нему со спины, стирая всякое расстояние между ними. — Я могу исчезнуть, а рукописи, как известно, не горят. — Исчезнуть? — дёрнулся и на секунду растерялся. Как только наглости хватило такое произнести. — Я люблю тебя! Просто помни об этом… — невесомый поцелуй горячими губами на его заледеневшей шее, и на вопрос, повисший в раскалённом воздухе, отвечать никто не собирался. Внезапное признание не успело прорваться сквозь молниеносно разыгравшееся раздражение. В голове крутилось её: «Я могу исчезнуть». Он слышал прерывистое дыхание позади и отчаянно пытался развернуться к ней лицом, но тело сопротивлялось, отказывалось слушать своего упёртого хозяина. Ноги врастали в паркет, язык немел, кромешной тьмой затягивалось всё вокруг. А она по-прежнему была близко. Так невыносимо близко…

***

Надоедливая мелодия мобильного телефона вызволила его из состояния сонного замешательства. Огляделся, чтобы понять: он всё ещё здесь. На часах половина третьего ночи. Кто-то настойчиво продолжал дозваниваться и совершенно не задумывался о последствиях после снятия звонка. Приглушённый свет настольной лампы нервировал так же сильно, как этот явный недоброжелатель. Но несложно было догадаться, кому ни свет ни заря он мог понадобиться. Придётся запастись терпением и постараться быть мягче с этим исключением из правил: бутылка сорокаградусного виски шла уверенно и без промедлений. Алкогольное опьянение за эти неимоверно жалкие часы полудрёмы не отпустило. В попытках сосредоточиться он машинально потянулся к аппарату: — Время видела? — вяло и сухо он бросил в трубку. — Ты на связь не выходил больше суток. Что я должна была подумать? — женский голос пошатнулся от высказанного недовольства. — Всё хорошо у тебя? Не забыл, что на утро у нас запланирована встреча? Только не говори… — Не сегодня. — Ты издеваешься? — недовольная его безразличием, она сорвалась на нервный смех. — Могу себе позволить, — ему определенно всё равно, на встречи и на ту, которая так бесцеремонно вмешивалась в его реальный, нереальный мир. — Пойми же ты в конце концов, чем быстрее мы с ними подпишемся, тем лучше для тебя же самого, и… — Не тараторь, — перебил он, не давая ей договорить. — Голова и без тебя трещит. Перенёс я всё, уж извини. — Перенёс значит… — она замолчала. И в этом её молчании сквозила не злость, а измученное понимание. Видимо, не прошло. — Сколько можно убиваться, Сереж? Не надоело? — по больному бьет и не стесняется. Он ответил не сразу. — Сколько можно просить не поднимать эту тему? — тихо выдавил из себя. — Не тебе, Марго, заботиться о том, сколько мне ещё и чего! — последнее слово было за ним. Только она засобиралась открыть свой очаровательный рот, он тут же отключился. Головокружение, недомогание и быстро прервавшееся видение, благодаря этой неотступной даме. Окружённый беспорядком недочитанных, где-то перечёркнутых сценариев, он забылся сном прямо за столом своего кабинета, уткнувшись в сложенные руки. Так и не уехал домой, не смог. И можно ли назвать домом его вынужденное, на неопределённый срок, место жительства? Неуютно было в своей же собственной шкуре, что уж говорить про ничем не примечательную однушку на окраине города. Тошнота подкатывала к горлу из-за удушливого, спертого запаха. Он встал, шатаясь, и направился к окну. Свежий воздух ворвался и ударил по лицу, но легче не стало. Город, по ту сторону, неизлечимый труженик, а он слишком рассеян, слишком устал. Со вчерашнего утра разъезжал по столице, неоднократно меняя маршруты. Переговоры, о которых в столь поздний час решила напомнить обладательница этого обаятельного голоса с не менее обаятельными внешними данными, состоялись тем же днём, но с самого их начала он понимал — это напрасная трата времени. Не предупреждать её о том, что самовольно перенёс это недоразумение, по меньшей мере безответственно, и о содеянном жалеть бы не пришлось: «Как это всё у неё получается?» — думал он, следуя в уборную. А что тут удивляться, чутьё на подобного рода вещей, у неё, у Марго, было поразительным. Порой бывало непросто работать на опережение, но она далеко не в первый раз вламывалась, встревала, обрывала, ломала и вытягивала его из зыбучих песков бессознательного, спасала дурака. И хоть бы раз отблагодарить по-человечески за жесты этой доброй воли. Нет же, продолжает сторониться и равнодушничать. Незачем ему больше подвергаться этим необдуманным приливам нежности и всплескам эмоционального помутнения.

***

Сердце билось чересчур громко, заглушая посторонние шумы. Приблизившись к подъезду, она оглянулась. Путь до запрещённого места прошёл объяснимым чувствам образом. Но не разуму. Просто чувства к нему сильнее разумного: «Остановись! Не делай глупостей!» Рано или поздно эта неизбежная случайность должна была произойти. Или нет? Из последних сил старалась придерживаться их предусмотрительно разработанного плана, как добраться, не привлекая к себе излишнего внимания, без вспышек фотокамер и ажиотажа в жёлтых изданиях. То, что изначально было тайной, должно остаться тайной до конца. Хоть и нет в этом нужды, он же следом не придёт. Лестничная площадка встретила её крайне неприветливо. Сырой запах бетона, въедающийся в одежду; холод железных перил, пробирающий до мурашек; и — резкое, непрошенное воспоминание. Как однажды, поднимаясь вместе с ней, он держал её за руку, как его пальцы тёплыми объятиями сжимали её. Она зажмурилась, но их образы уже вспыхнули перед глазами: вполголоса шептались, торопливо целовались и как же безнадёжно тосковали. Раньше каждая совместно пройденная ступенька — риск быть замеченными, но не воспользоваться этими секундами тесного нетерпения перед часами долгожданного уединения просто непростительно. А что теперь… Этаж за этажом, она останавливалась, бледнела, но продолжала подниматься, а внутри всё рушилось и разбивалось. Нужная дверь. Та самая. Дверь, за которой таился дух несбыточного счастья, — смотрела на неё с усталым превосходством. Когда-то она хлопнула ею, уверенная, что никогда больше сюда не вернётся. А сейчас даже не осмеливается дотронуться замка, стоит перед ней как неподвижная статуя. Ключ нагрелся от длительного пребывания в её руке. Казалось, стоит чуть ослабить хватку — и он выпадет, скатится по ступенькам вниз, испарится, и тогда можно будет не входить. Можно будет просто уйти. Пульс замедлился, отмеряя последние секунды прежней жизни. Она глубоко вдохнула. Пальцы скользнули по грубому металлу, и душное затишье пронзил оглушительный щелчок.

***

Сновидения, где волей-неволей она без конца была с ним, для него уже обыденность, не иначе. Иногда — в живых, непринуждённых разговорах, иногда — лишь недостижимый, молчаливый силуэт. Но отличить эту игру воображения от реальности становилось практически невозможным, как и в этот раз. Минувший сон оборвался так же стремительно, как и возник. При всей этой быстротечности кадров, ему запомнились каждое её действие и все свои бездействия. Как можно сохранять самообладание даже там, в самых потаенных уголках своего разума? Едва сдерживаемая дыханием злость дрожью пробежала по всему телу. Злился на себя за собственную неподвижность, за упущенную возможность. Почему промолчал? Почему не остановил? Почему он снова её упустил? Всё в нём сжималось в одну точку, в тупое, нестерпимое «Почему?» И как мириться с этой постоянной потерей, он не представлял. Прохладная вода обжигала кожу. Каждая упавшая на пол капля издавала чрезвычайно громкий звук, который буквально давил на уши. Ещё немного, и этот размеренный стук сведёт его с ума. Сколько таких, как это утро, он уже пережил, перетерпел? Сколько ещё нужно, чтобы перестать ждать того, чего не может быть? Всматриваясь в зеркало, он провёл руками по лицу. Руки всё те же, те же пальцы, но будто не его. Черты теряли контур, и в искажённом свете он уже себя не узнавал. Полное отчуждения отражение смотрело так, словно намекало: пора. Пора разрушить привычное оцепенение, впервые за долгие полгода. Без долгих уговоров, как в бреду, он резкими движениями накинул куртку и выскочил на улицу. Неспокойная апрельская ночь сбивала с ног порывистым ветром — нарочно испытывала его на прочность и подталкивая к искушению, точно знала, как сделать больнее. Но боль неумолкаемая и всё такая же неуступчивая, теперь молчала вместе с ним. Терпеливо выжидала или припугнуть задумала перепадами своего настроения.

***

Напольное покрытие тихим скрипом под её ногами жаловалось на одиночество, и надменным шёпотом: «Ты явилась слишком поздно!» — сопровождались её робкие движения вглубь квартиры. Небрежно брошенный на подоконник телефон не прекращал напоминать ей о своём присутствии мигающим сообщением, так и не отправленным. Не смогла. Страх или чувство собственного достоинства, именуемое гордостью? Всё вместе взятое. Слёзы, сдерживать которые умудрялась до последнего, прорвались наружу и горячими ручьями потекли по щекам. Прижавшись лбом к холодному стеклу, она закрыла глаза. В любом другом месте эта немая тишина давно бы задавила её своими сокрушениями, а здесь, напротив, успокаивать пыталась, рассыпалась в понимании, как никто другой. Тем не менее, не помощница она ей, и не в её полномочиях даровать спасение. Пальцы сжаты до впивающихся в ладони ногтей, губы искусаны до кровавых следов, и повсюду, доводя до болезненных скручиваний, пахло почти выветрившимся ароматом его парфюма. Знала же, на что идёт, как будет тяжело, но понятия не имела, что настолько: «Господи, как же осточертело… Ну почему? Почему я не могу тебя отпустить? Когда я научусь обходиться без тебя? Сколько можно уже?» Парализована, сломлена и не сдвинуться с места. Так и простояла бы там до скончания своих дней, если бы боковым зрением не зацепилась за одну деталь, выбивающуюся из запечатанной в памяти обстановки. Сложенный пополам лист бумаги покоился на прикроватной тумбочке. И что-то ещё. Подрагивающими от волнения пальцами она развернула его. Почерк был слегка неровный, но знакомый до каждой линии: «Я помню, что женой моей ты не станешь, но это кольцо, как и прежде, принадлежит одной тебе. Хочу, чтобы и ты не забывала о том, что могло бы быть… С возвращением!» — Чтоб тебя… Жигунов, — единственное, что вырвалось хриплым, срывающимся на истерику голосом, и ноги больше не служили опорой.

***

Не успевший прогреться автомобиль с бешеной скоростью мчался по дорогам, утопающей в огнях Москвы. Выжимал педаль газа, забывая о тормозах. Проплывающие размытыми пятнами рекламные щиты, ослепляющие фарами встречные авто, стали лишь незначительными деталями, не заслуживающими внимания. Впереди маячила цель, мутная, но непоколебимая. Ему нужно было оказаться там как можно скорее, будто от этого зависела его жизнь. Его неизменное существование в её глазах. Обрывки очевидно неоконченного разговора умышленно лезли в голову. Он вспоминал ту зарождавшуюся пропасть между ними и своё право прожигать её сердце словами о любви. Тот Сергей не мог и в мыслях допустить вероятность такого исхода, в отличие от того, который столкнулся с этим наяву, который знал ответ на его вопрос, и утешительным он не был. Для двоих. Всё уже случилось. Она исчезла, как и обещала. Красный сигнал светофора заставил его остановиться у этого злосчастного перекрестка. Необходимость ждать абсолютно не радовала — время тянулось мучительно долго, а внутри разрасталась тревога: он может не успеть. Закрыл глаза, потирая виски и стараясь собраться. Всё происходящее было за гранью, безумие какое-то, но неизъяснимое предчувствие не покидало его с той самой минуты, как он сел за руль. Снова этот безысходный, замкнутый круг из сожалений, каменной тяжестью обрушился на плечи. Смелым решением по венам разгонялась кровь, пусть и принято оно скоропалительно. И неизвестно, чего эта смелость будет ему стоить.