Глава 4

Прощай, вчерашний день — обиды тень я спрячу, ты не заметишь. Сердце остыло в лёд, а я вперёд — навстречу новой, себе навстречу.

Прощай, вчерашний день, и эту тень я спрячу — ты не заметишь. Я провожаю нас. На этот раз — в другой конец Земли билет.

Время безвозвратно утекало — с каждым раздражающе-ровным ударом настенных часов. Сколько она просидела на том холодном полу, обливаясь слезами, прижимая к груди эту проклятую записку… Уже и не вспомнить. Не так важен этот завораживающий своей россыпью крошечных камней предмет, с которого она не могла оторвать воспалённых глаз. Теперь он — лишь напоминание о том, как близко было «навсегда». Важнее оказалась последняя строчка. Маленькая приписка. Он же снова оказался прав. Прав в том, что она не выдержит, что сдастся и с собой не справится. Он знал: когда-нибудь она задохнётся в тисках самообмана и снова окажется здесь. Не предпринимая при этом ничего. Никаких звонков и сообщений, никаких случайных встреч и пересечений. Вопреки всем обыкновениям спорить, он предпочёл послушаться, а не воспротивиться. Ведь этого она хотела, об этом слёзно умоляла. Ну, за что боролась… Руководящая должность над собственной экспрессией, отныне не занимаемая ею. Не потому, что её настигло просветление, а вместе с этим — способность отпускать. Нет. Просто сил держать этот чертов пост больше не осталось. Терпеть и сдерживаться? Не с ним и не о нём! Будто кто-то дёргает за ниточки, и вся эта тщательно выстроенная конструкция самоконтроля рассыпается в один миг. А ведь она не позволяла себе такого с тех пор, как пожаловала к нему со своими раскаяниями, с какими-то надеждами исправить неисправимое положение. Заплаканная и растерзанная, она безрассудно возвращалась в западню. — Ты меня слышишь вообще? — голос дрогнул, прозвучав резче, чем она рассчитывала. — Ну не молчи. Пауза затянулась донельзя. Он продолжал недоверчиво осматривать её, силясь разглядеть за лицом своей несостоявшейся жены что-то другое: ту, которую помнил, или хотя бы ту, в которую хотел верить. Но мешали то и дело всплывающие фотографии — назойливые, словно кто-то без спроса запустил слайд-шоу его безграничных мучений: она в белом платье, рядом с другим. Говорить о каком-то там счастье не приходилось — не было в её глазах ни радости, ни блеска. Улыбка натянута, и бесчувствием сквозило, мама не горюй. Будто стояла она там по принуждению и так бездарно отыгрывала отведённую ей эпизодическую роль. И если бы просто показалось… Но тушь, растёкшаяся по щекам неровными пятнами, стала безмолвным, но убедительным доказательством всем его самовнушениям. Стала бы она так убиваться, если бы не жалела о содеянном? Выглядела бы настолько потерянной, если бы… — Поражаюсь тебе, — выдохнул наконец, медленно, сквозь стиснутые зубы. — Отпускаю на все четыре стороны — не нравится. Ревность моя, по-твоему, необоснованная — тебе тоже тогда не угодила. Чего ты хочешь от меня? — Вечно ты… из крайности в крайность бросаешься. И не думал никогда середины придерживаться. — Кто бы говорил, — он с силой оттолкнулся от стола — стул с противным скрипом проехался по полу, ударившись о стену. — Мы это уже проходили, — голос его звенел. — Один раз я тебе поверил. Ты доигралась, дорогая. Дальше некуда. — Так какого чёрта ты меня не остановил? Почему… — Ты не в том положении, чтобы высказывать мне за свои же проступки. — Ну конечно, — в глазах блеснули слёзы, но она тут же сморгнула их, упрямо вскинув голову. — Проще считать меня дрянью и больше ни в чём не разбираться. — В чём? В чём, скажи, здесь разбираться? — усмешка вышла дёрганой. Его пальцы привычно нащупали в кармане зажигалку. Щёлкнул ею раз, другой, но не зажёг. — Каким же нужно быть идиотом… — проводя рукой по седеющим волосам, он сжал их у корней. — Думать: «Перебесится, поговорим». А ты… утруждать себя долгими раздумьями не стала. Ну и как оно? Счастлива? — Сам знаешь… — Я думал, что знаю. Думал, что ты — единственное, в чём я точно не ошибаюсь. А сейчас понять не могу... — Он развернулся к ней. И, только формальности ради, понимая, что ответ и так лежит на поверхности, спросил: — Зачем ты пришла? Зачем? Горло стянуло так, словно накинули тугую петлю. Всё поплыло, теряя очертания. Мысли кружили вокруг да около, страшась коснуться той причины, что привела её сюда. Подумай она хорошенько, услышь она отголоски разума — разве позволила бы себе сидеть вот так, дышать с ним одним воздухом и чувствовать, как сердце спотыкается на каждом ударе? Поздно. Его наигранное безразличие стало последней каплей. Она вскочила ему навстречу, сокращая расстояние, ставшее вдруг непереносимым: — Чтобы сказать… Не могу я без тебя. Не могу! — Я пыталась, — слова падали быстро, комкано, срываясь на шёпот. — Каждый день. Заставляла себя делать вид, что всё в порядке, что так надо… так правильно. Я пыталась жить дальше. Но у меня не выходит… Да, я всё испортила... — Замолчи. Вот сейчас просто замолчи. — Серёжа… Ты понятия не имеешь, что со мной творилось в тот день. — И знать ничего не хочу. Тишина вошла в комнату и уселась между ними, как третий лишний. Настя замерла, не смея шелохнуться. А он смотрел. Долго. Так, будто разом хотел и стереть её из памяти, и никогда больше не отпускать. Всего одна секунда. Одно паршивое мгновение — и он сорвался. Притянул её за руку, впечатывая в себя. Не оставляя пространства для отступления, лишая всякой возможности сопротивляться. Одна ладонь легла между лопаток, вторая опустилась ниже, сжимая поясницу. Дыхание вырывалось короткими, судорожными вздохами. Движения рваные. Пальцы проехались по ткани, по коже — до дрожи. Злость. Где она начинается? В висках? В сжатых челюстях? В том, как его руки впиваются в неё — слишком сильно, слишком отчаянно? Он хочет оттолкнуть, но не может. Он ненавидит её за то, что она здесь. За то, что она есть. За то, что без неё, он места себе не находит. Эта близость была так мучительна и так желанна — они упивались ею. Держались друг за друга. Два силуэта. Два напряжённых тела, сплетённых в немом противостоянии. Прижимаясь крепче, наклоняясь всё ближе, он провёл языком по её нижней губе и сдавленно прошептал: — Ты меня убиваешь своими выходками… Не надейся, что всё это просто так сойдёт тебе с рук. Дыхание. Снова. Короткое. Судорожное. Одно на двоих. Туман в голове, порождённый истерикой, рассеивался, уступая место нарастающему осознанию: она куда-то движется. Прочь. Не помня, как это произошло, лишь с обрывком фразы: «Везите куда угодно», — она, не оглядываясь, нырнула в первое попавшееся такси. Водитель — мужчина средних лет, с усталым, но добрым видом — выполнил её просьбу без единого уточняющего вопроса. Только кивнул и тронулся. Он колесил по переулкам: показывал старые дворы, рассказывал истории, ненавязчиво, словно пытался отвлечь. Прикидывался, будто не знает, кто расположился на заднем сиденье его старенького форда. Не узнать её даже в таком неоднозначном состоянии трудно. Но он держался достойно: ни просьбы об автографе, ни взгляда-прилипалы в зеркало заднего вида. Ни малейшей попытки сделать этот момент «памятным». Он видел не образ с экранов, не роль, которой восхищаются миллионы. Перед ним была просто женщина — со всеми присущими человеку сложностями и переживаниями, слишком явными, чтобы их не замечать. Эта незапланированная экскурсия подошла к своему завершению, когда машина плавно остановилась у её подъезда. — Приехали, — мягко сказал таксист, вырывая её из тягостных мыслей. Она поблагодарила его и, не раздумывая, протянула купюру. А тот на это только улыбнулся, отрицательно покачав головой. Настаивать не стала, шепнула тихое «спасибо» и выбралась наружу.

***

Придерживая собой стену лифта, она ощущала, как мелкая, неприятная вибрация поднимающегося механизма уходит куда-то в позвоночник, пронзая спину отзвуком стальных тросов. «Ещё немного, — твердила она себе, — ещё пара этажей». Лёгкие наполнились воздухом, и этого хватало ровно на то, чтобы не выключиться прямо здесь, в этой узкой металлической коробке, сдаваясь окончательно. Но чем выше она поднималась, тем сильнее её накрывало этой волной тошнотворного абсурда. Как вообще она докатилась до этого? Жить с чужим человеком. На чужой территории. Где каждый угол больно кричал о прошлом… Диван, на котором они когда-то вместе засыпали. Она помнила, как он лениво поглаживал её спину, убаюкивая, — и как в ответ на её притворно-сонное «Ну ещё пять минут…» неизменно усмехался: «Пять минут? Да ты уже полчаса ёрзаешь!» Она могла, надувшись, пробурчать: «Ну и спи один тогда!» — но уже через миг чувствовала, как его большая ладонь привычно пристраивается на место, а в голосе звучит тёплая насмешка: «Куда ж я без тебя…» На кухне до сих пор стояла турка — та самая, с рынка. Он тогда битый час выслушивал продавца, который размахивал руками: «Тут наука, понимаете? Температура, помол, ритм помешивания». Помнила, как он важно расхаживал по кухне, сверяясь с «инструкциями»: «Главное — момент не упустить, когда пена начнёт подниматься…» А сама стояла рядом, наблюдая, как он, сосредоточенно нахмурившись, снимает турку с огня в тот самый упущенный момент. В гостиной, у окна, всё ещё лежали её книги — кучей, как всегда. Она всё никак не могла их разложить «как положено». Он постоянно ворчал: «Когда ты уже разберёшь весь этот хлам?» Но потом, вздыхая, всё равно принимался их перебирать. Аккуратно так, по одной. Закладки поправлял, загнутые уголки выравнивал, даже обложки протирал. Она подглядывала из-за двери, с трудом сдерживаясь от смеха: это его показное недовольство на самом деле сплошная нежность, как те прикосновения, когда он между делом проводил рукой по её запястью, проверяя, не мёрзнет ли она. Чего только не было: иногда из самых пустяковых разногласий они умудрялись раздувать целые скандалы. Нервы друг другу мотали — будь здоров. Но стоило ему поднять руки, мол, «ладно-ладно, сдаюсь», прижать её к себе и прошептать какую-нибудь глупость — ну и как тут на него злиться? Кабина дёрнулась, замедляя ход. Всё это было. И прошло. Теперь ночами, пользуясь стратегическим преимуществом всеобщего сна, она выходила из спальни и прокрадывалась в ту самую комнату, которую они когда-то называли «нашей». Среди старых вещей, пропитанных его присутствием, она разрешала себе плакать — тихо, чтобы тот, кто спал за стеной, ничего не услышал. Перебирала его забытые рубашки, какие-то мелочи, которые давно должна была выбросить, но откладывала это «на потом», прекрасно понимая, что это «потом» никогда не наступит. Каждый раз, дотрагиваясь до них, она ловила его запах и, как ни старалась, надышаться не могла. И это было не единственное, но то и дело повторяющееся её «преступление» — возвращаться в прошлое, зная, что будущего нет. А муж… Он соответствовал общепринятому образу идеального мужчины: подруги могли только мечтать, коллеги не скрывали лёгкой зависти, а родители безгранично одобряли. Он всё запоминал с первого раза. Сказала однажды, что любишь розы — и вот они появлялись в доме каждую неделю, каждый раз разные. Она не могла упрекнуть его в невнимательности — он не только слушал, он слышал её. Просто… это не имело значения. Когда он протягивал ей очередную охапку роз, она думала о том, как Жигунов когда-то принёс ей полевые ромашки, криво перевязанные бечёвкой, и сказал: «Ты же у меня такая же — простая и невероятная». Тогда она смеялась, называла его дураком, а цветы поставила в самую красивую вазу. Для неё не было тайн в его распорядке дня — она всегда знала, где он и что с ним. Он был неизлечимо предсказуем. Вечерний звонок в семь часов, если он задерживался на работе, демонстрировал поразительную стабильность. Предложение помощи звучало предельно тактично: «Может, мне забрать детей? Ты, наверное, устала». Голоса он никогда не повышал. Даже когда она возвращалась под утро, его спокойствие было непробиваемо — и не оставляло ей места для манёвра. Ни бурной ссоры с последующим примирением, ни вспышки гнева, чтобы хоть как-то выпустить пар. Он гасил любые конфликты ещё до того, как они разгорались: ненавязчиво менял тему разговора, нежно целовал в висок и заключал в успокаивающие объятия. А она стояла, чувствуя, как затекают плечи. Так хотелось, чтобы он хотя бы раз рявкнул, спросил напрямую: «Ты где была? С кем?» — и тогда бы она смогла разбить эту идеальную картинку в дребезги, предъявить ему свою правду, какой бы жестокой она ни была. Но он не давал ей такого шанса, продолжая делать всё возможное для их правильного, до отвращения безупречного брака.

***

Когда лифт наконец остановился, створки разъехались в стороны, она шагнула, и сердце пропустило удар. Прямо перед ней — целый проект, спроектированный её судьбоносным мужчиной, порог которого переступать теперь казалось почти немыслимым. Как можно было настолько потерять себя? Подстраиваться под чужие привычки, притворяясь, что это и есть та самая «новая жизнь», о которой она мечтала? Но она сама же так решила. Сама доказать хотела — всем, особенно ему, — что может быть счастливой. Может быть счастливой без него. Усталость отнимала последнее. Спорить с собой ей больше не по силам. Собрав остатки воли, она медленно взялась за дверную ручку — тяжёлая дверь неохотно поддалась, и замок отозвался коротким, сухим щелчком. Закрыв её за собой, она прислонилась лбом к холодной обшивке, отрешённо уставившись в пол. Минута. Другая. Сейчас он появится — сама невозмутимость, само благородство. И ведь не спросит. И бровью не поведёт. Не станет опускаться до жалких подозрений. Он же выше этого. Так высоко, что ей, грешной, с её расшатанными нервами, туда вовек не подняться. И она, как последняя дура, будет снова врать, глядя в его честные глаза. Раньше, попади в подобную ситуацию, она бы любой ценой попыталась оттянуть это неизбежное выяснение отношений. Но больше не от кого защищаться. Разве что от собственной совести, которая в самый неподходящий момент устраивает допрос с пристрастием. Так куда спешить? Расспросов не предвидится. И потому раздевалась она нарочито неторопливо. Как вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Не испуганный. А такой внимательный. Слишком хорошо её знающий.