Пролог

Пролог.       - «Олли, солнышко, просыпайся,» -услышала я сквозь сон, тихий и ласковый женский голос, -«Завтрак уже почти готов.» Моей щеки, в легком поцелуе, нежно коснулись теплые сухие губы. С глубины души, сквозь сонную негу, поднялась волна тепла и восторга. «Мама», - подумала я. Зашуршали шторы, затем, скрипнули ставни, и не смотря на закрытые глаза, я почувствовала, как комната наполняется ярким светом. Я спряталась под одеялом. Невыносимо хотелось спать, в глаза как будто насыпали тонну песка, и они никак не хотели открываться.       -«Я ещё чуток посплю мамочка», - сказала я еле шевелящимся языком. Но даже так, мой голос показался мне необычайно тонким.       -«Опять читала до утра!» -вздохнула мама укоризненно, и помолчав немного, уже веселым голосом сказала-«Ну хорошо, соня, можешь полежать еще немного, пока я поднимаю Руби. Но не забудь, что косы сами себя не заплетут. Ты же сама хотела двенадцать косичек, к празднику. Боюсь, что позже, нам с тобой будет просто некогда этим занимается, дорогая. Сегодня твой день малышка, и ты должна быть самой красивой. Что подумают гости, если увидят тебя непричесанной? К тому же твой Хаминг, грозился вчера первым поздравить тебя с днем рождением, так что, думаю он не заставит себя долго ждать. Ох, малое совершеннолетием, такая важная дата. Все должно быть идеально!».              Голос мамы становился все тише, ее шаги отдалялись. Где-то далеко скрипнула дверь, и еле слышное –«Руби, просыпайся», прошелестело напоследок и наступила долгожданная тишина.       «Руби, Хаминг, такие странные имена, английские что ли,»- подумала я, проваливаясь в сон. «Хам-инг…..Хам-инг…вей….». Перед глазами всплыла обложка, одной из любимых настольных книжек «Старик и море», где молодой Эрнст Хэмингвей, еще темноволосый, с зачёсанными назад волосами, по-доброму улыбаясь, чуть прищурившись, смотрел с фотографии на своих читателей. И тут же это воспоминание, было вытеснено другим, более ярким. Темноволосый веснушчатый мальчишка лет десяти в красно-коричневой рубашке, со смехом раскачивается на перилах таверны. «…а если, я упаду, ты же не оставишь единственного друга в беде? Я точно знаю, что мазь от ушибов всегда с тобой, в твоей сумочке Олли!»       «И ведь упал же, засранец!» – с негодованием подумала я, вспоминая как спрятавшись за таверной от родителей, мы почти до самой темноты зашивали порванные штаны, и ждали пока слабая мазь от ушибов, собственного приготовления, наконец подействует и залечит ранку от подвернувшегося при падении гвоздя. Зарёванный Хаминг, то и дело всхлипывая, все никак не мог вставить нитку в ушко иголки. Ох, уж эти мальчишки, с их тонкой душевной организацией! И ведь мечтает стать как отец и дед, охотником. Недаром мама всегда говорила- «Мы женщины более устойчивы к стрессам Оля. И не умираем, как они при температуре 37,7. И на работу ходим. И готовим, и уборку делаем!» «Не преувеличивай, Тань»- бурчал отец, почти по самую макушку укутанный в плед. Он хмурился, не отрывая взгляд от экрана телевизора, по которому показывали очередной футбольный матч. И мама, весело смотрела на меня, чуть приподняв бровь. Ее карие глаза лучились смехом. «Ну что я говорила», - кричал весь ее вид. А еще мама говорила, что муж, это в первую очередь воин, надежная опора и защита. А мы женщины должны всегда быть им поддержкой, крепким тылом. Мы хранительницы семейного очага, и должны все уметь. И рубашку сшить, и обед сытный приготовить. Перевязать раны после сражения, родить крепких здоровых детей. И только потом если есть время, читать книги да с зельями экспериментировать. «Не перегибай, Ингрид», - говорил отец, - и мама, чуть поджав губы, отворачивалась к печи, доставая из ее недр очередной противень румяных, одуряюще пахнувших пирогов. «Олли еще так мала, ей рано думать о женихах и семейном очаге. К тому же, дочь унаследовала от меня не дюжие магические способности, и это грех зарывать такой талант в землю.»- продолжал папа, подмигивая мне. Мать оборачивалась, сдувая с глаз прядь кудрявых пшеничных волос. Ее небесно- голубые глаз метали молнии. Она краснела, делала глубокий вдох, набирая в грудь воздух. И, несмотря, на чуть сведенные брови и прищуренные глаза, в такие моменты она была прекрасна. Казалось, будто перед нами стоит не мама, а некая воительница-валькирия, сошедшая со страниц древних легенд и сказаний. «Беги поиграй на улице, Олли, и за Руби пригляди, а мы с мамой поговорим о правильном воспитании», - говорил тогда отец, не отрывая от матери восхищённого взгляда. И я, подхватив братишку под мышки, бежала к выходу из дома, а в след неслось «Не знаю, как у вас у бретонцев, а вот у нас у нордов принято...»       Если на дворе было лето, мы с Руби забежав к деду и захватив у него корзинку вкусностей, располагались на полянке, недалеко от крепости. Там, в редком предгорном лесу росло куча всего полезного, если знать куда смотреть. В такие дни мы возвращались домой с охапкой цветов или полной корзинкой грибов и душистых лесных ягод.  Зимой же мы шли сразу в таверну к деду Вилоду. Второй наш дед Рубейн Онис, как и отец был магом- дознавателем. Они оба несли службу тут же в имперской крепости. Отвлекать деда от работы без веской причины было неразумно. А в таверне, у дедушки Вилода, всегда было шумно и весело по вечерам. Днем же, еще одна пара рук никогда не бывала лишней. Частенько мы с братцем пропадали в подвале, выбирая косточки из свежей партии можжевеловых ягод, которые везли деду аж из соседней провинции. Потом толкли в ступке чеснок и эльфийские ушки, и смотрели как дед священнодействует над бочонком с мёдом. Он всегда, разрешал забрать мне часть ингредиентов, для моих алхимических опытов. Дед любил поговаривать, при этом, что на старости лет наконец то дождался тех, кому не боится передать свое детище. Маленькое семейное производство процветало. Мёд с можжевеловыми ягодами находил своих ценители даже в самом Сиродиле. Торговцы и купеческие караваны со всей Империи нередко проезжали через Хелген, чтобы приобрети бутылочку-другую. «- Хелген. Был я как-то влюблён в одну девушку из этих мест.» - откуда-то вдруг всплыло воспоминание - «Интересно, Вилод ещё варит мёд с можжевеловыми ягодами?» Кто же это говорил? Ралоф, вспомнила я. А потом замелькали другие картинки. Скрипучая, будто нарисованная повозка, карикатурный рыдающий Хаминг, стоящим над поломанным телом своего отца Торлафа. Черная чешуя. Кроваво-красные глаза. И не менее красная воронка, вместо бело-голубого над головой. И огонь. Много огня. Падающая башня. Обгоревшая мама, смотрящая своими голубыми глазами в безжалостное небо. -Неееееет!,- закричала я, садясь на кровати и захлёбываясь рыданиями.