Глава 12. «Военные и цена пути»

После госпиталя они шли уже почти молча. Город казался пустым и одновременно полным угроз — каждый звук отдавался эхом, каждый шаг мог стать последним. Феликс нёс Сынминову тетрадь в мешочке, как реликвию; она жила у него на шее, как тяжёлая печать из бумаги и воспоминаний. — Мы почти… — проговорил Джисон, хотя не был уверен, что «почти» существует в этом мире. — Есть слухи, — ответил Бан Чан, глядя далеко вперёд. — Мимо лагерей люди видели военные патрули, колонны бронетехники. К западу. Если мы двинемся по трассе — шанс встретить их больше. Минхо уже не было. Чонин, Хенджин, Чанбин — всё вырвано. Ноги тянулись, воля держалась на том, что осталось внутри: память, обещания, обеты. Они шли к трассе. Путь был длинный, пролегал через кварталы, где огонь успел проглотить почти всё. Иногда вдалеке виднелись столбы дыма — возможно, другие выжившие, возможно новые ловушки. Но где-то там, на горизонте, были машины с зелёными крестами и силуэты людей в камуфляже — первый реальный знак организованной силы за эти месяцы. — Если там есть военные, — прошептал Феликс, — значит, мы не зря убивали, не зря теряли. Бан Чан кивнул и сжал руку Феликса — коротко, надёжно. Его глаза были уставшими, но твёрдыми. Он был тем маяком, который много раз вёл их через смерть. Трасса выглядела как разрез по телу города: вдоль неё разбросаны машины, на обочинах — вещи, оставленные в спешке. Воздух был сухой, пах палёной резиной. — Держаться центра дороги, — приказал Бан Чан, — по краям чаще засадят. Они шли в один ряд: Сынмин — осторожно держа блокнот в рюкзаке, Джисон позади Феликса, Бан Чан прикрывал правый фланг. В пешем строю — привычный порядок, который помогал выживать. За поворотом они услышали отдалённый гул. Сначала неясный, как колокол под водой, потом отчётливее — тысячи шагов, шорох, стон, объединённые в одно: приближается толпа. — Охренеть, — выдохнул Чан. — Это не стая. Это колонна. Феликс почувствовал, как холод пополз по шее. Он видел их по телевизору в новостях — орды, что могли перекрыть улицу, что заглатывали всё на своём пути. Теперь звуки подходили ближе. Тени двигались за холмом. — Распределиться! — скомандовал Бан Чан. — Колонна идёт по мосту — обойдём по полю. Но не шуметь. Если которых-то слышат дым — нас заметят раньше. Они свернули в поле, стараясь держаться низко. Но толпа была не глупа: ветер донёс запах, и вскоре впереди послышались хриплые перерывы — кто-то выкрикнул, кто-то щёлкнул, словно сигнальная цепочка. — Они нас видят, — прошептал Сынмин, и в его голосе не было паники — была тихая печаль. Толпа вывалилась из-за изгиба, как водопад из костей. Непрерывная масса фигур — искажённые лица, руки, цепляющие друг друга, рвущиеся к живому. Их было тысячи. Они не шли — они катились, как волна. — Вперёд! — рявкнул Бан Чан. — Держимся в узком проходе между автомобилями, не даём им развернуться! Оборона родилась инстинктивно: пару подножных машин, убогие баррикады из хлама, пара бутылок, которые могли отвлечь. Но основная сила — в людях, которые знали, как бить. Джисон метнул нож в бедро первого, Бан Чан вбил нескольких в голову, Феликс стиснул лом и рубил, как в последний раз. Слышны были крики. Кровь — неописуемый шум. Но толпа шла, меняя направление, обволакивая фланги. — Держите правую сторону! — командовал Бан Чан, голос его не дрогнул. — Я прикрою проход! Он кинулся вперёд, как всегда — в сердце. Бан Чан размахивал железным прутом, отбивал и отталкивал. Его движения были точны, как удар часов. Он подставлял себя, тянул напор на себя, давал друзьям шанс. Феликс видел, как кости трескаются под ударом. В глазах Бан Чана — концентрация, потом мгновение усталости, и снова — решимость. Он — щит. Но толпа была огромна. Слева кто-то рванул в сторону, и Бан Чан оказался в окружении. Он кричал, лез, пытался выбраться — и тогда нечто схватило его сзади. Феликс мчался через плотную массу, ноги горели, сердце вырывалось. Он добрался до банденного места, где Бан Чан стоял, окружённый разворачивающимися тварями. Бан Чан сражался, его сила казалась неистощимой, но вокруг — слишком много рук. — БАН! — кричал Феликс, лом вонзался в толстую шкуру, но этот звук — звук зверя — возвращался вдвойне. В один момент к нему подскочил заражённый и вцепился в ногу Бан Чана. Он упал. Это было как медленная катастрофа: падение, крик, руки, ворвавшиеся в плоть. Феликс пытался вытащить, тянуть Бан Чана вверх, но другой ковш тварей уже накрыл их. Джисон выкладывал нож, но силы были не равны. Бан Чан, лёжа, поднял руку и схватил Феликса за запястье. — Беги… — выдавил он сквозь кровь. Его глаза были ясны, как прежде. — Сынмин… держи… — он кивнул на рюкзак, где лежал блокнот. — Никогда… не оставляй… Феликс хрипел, смотрел в глаза лучшего друга — и видел там только одно: просьбу жить. Он рвал на себе одежду, тянул, но люди-на-ногах уже копошились вокруг. Бан Чан улыбнулся слабой улыбкой, словно подтверждая, что всё в порядке. — Беги, Ликс! — крикнул Джисон, срываясь. — Вперёд! Феликс вырвался, но шаг стоил ему как отрываться от части себя. Он повернулся и увидел, как Бан Чан не мог вырваться. Толпа разошлась, как море, и закрыла его. Взгляд Бан Чана долго застывал на Феликсе; потом затих. Они побежали, не оглядываясь, под крики и хрипы. Поле рвало дыхание на куски, ноги в песке. Впереди свет от дальнего пожара и, вдали, силуэты техники — возможно, военные. — Бежать к дороге! — рявкнул Джисон. — Не останавливаемся ни на миг! Сынмин весь дрожал, тетрадь в его руках будто светилась. Он держал её так, как держат драгоценность. — Сынмин? — спросил Феликс, голос его был сухой. — Я не могу… — тихо сказал мальчик. — Я должен сохранить это. Чтобы помнили Чонина, Хена, Чанбина, Минхо… и Бан Чана. Всё, что у нас есть — слова. И они не должны сгореть. Они пробирались к трассе, но перед ней снова взрыв: толпа разнесла старую фуру, и из-за неё выпрыгнули сотни фигур. Путь замкнулся. — Стойте! — крикнул Сынмин, и вдруг точно в ту же секунду, как будто решив окончательно, он отдал Феликсу блокнот. — Возьми. Спрячь. Я… я останусь у фуры. Они не знают там ничего, — его голос дрожал, губы белы. — Сохрани нас. — Сынмин, нет! — заорал Феликс, но мальчик уже отступал назад к обломкам. Джисон пошёл за ним, но Сынмин поднял руку и что-то в его лице заставило их обоих замереть. В его глазах было тихое принятие судьбы. — Я не хочу умирать в тетрадке, — прошептал он. — Пусть она будет у тебя. Пиши. Помни. Живи. Феликс схватил его за руку, но та выскользнула. Сынмин кивнул и бросился в сторону фуры, словно на камень кормовой птицы. Тут же налетели заражённые. Он бился, ловко, но их было больше. Он кричал — и этот крик растворился под общим ревом массы. Феликс видел, как Сынмин падает, видит, как к нему подбегают толпы — и в его руках тяжелеет не только блокнот, но и обещание. Он сжал тетрадь как спасение, губы его дёрнулись. — Нет… — прошептал он. — Сынмин! Джисон тащил его дальше, волоча к трассе. Они рвались к горизонту, где появлялись военные машины — по крайней мере, так казалось в их полумраке, как мираж. Но за каждым шагом — тень, которая отнимала дыхание, и за каждым — утрата. --- Оставшийся путь до военных был как последний марш: машинами, объездом, быстрыми рывками через просеки. Но толпа держала темп и становилась всё плотнее. — Мы дойдём… — дышал Джисон. — Мы дойдём. Мир вокруг горел и рушился. Они добежали до обочины трассы, где стояли блок-посты и следы от шин. Вдали замерла колонна военных автомобилей — большие, бронированные, с пулемётами на крыше. Люди в касках двигались, указывая лампами. — Смотрите! — крикнул кто-то. — Военные! Они бросились к технике, махая руками, крича. Один из военных увидел их и крикнул в радиостанцию: «Не стрелять! Это живые!» Солдаты открыли створки грузовиков, выпустили людей в защитной форме, вытянули красные знаки. — Остановитесь! — прозвучало. — Руки вверх! Они устали до предела. Феликс держал тетрадь у груди, глаза горели от слёз. Джисон задыхался. Они остановились, подняли руки, катящийся поток заражённых оставался позади, но всё ещё угрожал. Военные открыли огонь по хвосту толпы, залпами, дробя её, создавая коридор. Пули свистели мимо, земля рассыпалась. Это была четкая, хладнокровная жестокость: организованный отбор живых и мёртвых. — Быстро сюда! — гремел офицер. — В грузовики! Быстро! Солдаты помогали залезть, проверяли документы, приказывали молчать. Водитель грузовика оглянулся и кивнул Джисону: «Сюда». Феликс едва взобрался, сел, тетрадь прижатая к сердцу, и услышал вдалеке последние стены стрельбы, вскрики. Он провёл рукой по развёрнутой странице — строки Сынмина уставились на него как маяк. В грузовике они зажались друг к другу, дрожащие и истощённые. В кузове было несколько других выживших — лица запачканы, глаза пустые. Рядом — военные, закрывая брезентом — и мир внутри был напряжённо-обезличен. — Выживших много? — спросил Джисон, едва выдержав поворот головы. — Мы спасли, кого могли, — ответил офицер. — Но вы одиноки. Всё ещё много заражённых по дороге. Феликс раскрыл блокнот. На первой странице, почерком Сынмина: «Если это найдёт тебя, Ликс — живи. Не теряй нас. Мы были вместе, значит, мы были настоящими.» Слёзы прорвались. Он прижал лист, как будто мог вернуть утраченных. Бан Чан, Сынмин — имена теперь были у него. Обещание — перед ним. Он прижался лбом к тетради и шепнул: — Я сохраню вас. Я напишу. Я не дам забыть. Грузовик тронулся, отрывая их от огня и ужасов. Вдалеке, на гребне холма, осталась разорванная толпа, которая кричала своё бессмысленное «живое» в пустоту. Пули, огонь, дым — и тишина, как после бури. Когда колонна военных остановилась на безопасной базе, солдаты вывели их на светлый плац. Там были палатки, врачи, генераторы. Люди в форме проходили с оружием, но лица их были уставшими. Офицер посмотрел на Феликса, на тетрадь в его руках, и кивнул: — Вы живы. Отдохнёте. Здесь безопасно. Мы организуем пересчёт и приём. Но ни один офицер не мог вернуть тех, кто пал на поле. Ни один врач не мог остановить ту пустоту, что поселилась внутри них. Цена — глаза, которые больше никогда не загорятся от смеха, голоса, которые не шепнут сна. Феликс держал в руках Сынминову записную книжку, в ней — строки, имена, моменты. Он обвёл взглядом лица тех, кто остался: Джисон, Бан Чан — но Бан Чана уже не было. Тело его не привезли. Сынмин погиб у фуры, а блокнот — спасён. Джисон стоял рядом, плечи его дрожали. Он обнял Феликса крепко, как будто мог удержать его от провала. — Мы дошли, — сказал он тихо. — Мы дошли, но они… — он не смог закончить. Феликс поднял глаза на рассвет, где небо было бледным, как бумага, и прошептал: — Я сохраню их. Я напишу всё. И если когда-нибудь мир вернётся — пусть знают, что мы были. Мы любили. Мы боролись. Мы отдали всё. Сынминова тетрадь согрела ладонь. Внутри — их истории, их голоса, их смех. И было понимающе: цена спасения — слишком высока, но память теперь в надёжных руках. --- Ночью на базе Феликс сел у лампы и открыл блокнот. Он прочёл вслух то, что Сынмин записал в последние дни — имена, даты, маленькие зарисовки. Джисон слушал. В палатке рядом кто-то молча плакал за упавшими. Снова и снова он шипел одно обещание: «Никто не будет забыт». Пусть мир наполнился мраком, пусть теряли они самых дорогих — но тетрадь хранила их. А Феликс — хранитель. И где-то далеко — железо военных машин, шум и порядок, — был первый раз за долгое время, когда мир предлагал им шанс. Но он пришёл за слишком дорогую цену. Скоро дорога их поведёт дальше — к лагерю, к врачам, к новым решениям. Но в сердце Феликса навсегда останутся два лица — Бан Чана и Сынмина — и строки, обещающие: «Мы жили. Мы были вместе. Помни».