Часть 2

Утро. Зал Совета Колоний. Солнечный свет, холодный и резкий, резал глаза. Мэттью стоял у высокого окна, спиной к залу, будто всматриваясь в серые воды Темзы. Парадный мундир — темно-синий с золотым шитьем на воротнике и обшлагах — сидел на нём безупречно. Слишком безупречно. Каждый шов, каждая складка ткани давили на воспалённую кожу под ней. Он не садился. Даже когда другие заняли места за длинным дубовым столом — Австралия, развалившись с привычной небрежностью, с ним Новая Зеландия, осторожный и прямой; крошечные островные владения, едва заметные за спинками стульев. Артур вошёл последним. Его шаги отдавались гулко по паркету. Он не взглянул на Мэттью. Прошёл к главе стола, отодвинул стул, но не сел. Оперся руками о полированную поверхность. — Отчёты, — произнёс сухо. — Начинаем. Голоса колоний смешались в монотонный гул: цифры, урожаи, пошлины, затраты на подавление "беспорядков". Мэттью стоял неподвижно. Каждое слово Артура, каждый жест руки отдавались глухим эхом в висках. Опиумная настойка притупила остроту боли, но оставила тяжелую, липкую дымку. Пол под ногами казался зыбким. Свет от окон медленно плыл по лицу, и он сжал руки за спиной, ногти врезались в ладони. Концентрация. — …особенно в Квебеке, — голос Артура прозвучал громче, резанув по слуху. — После мер, принятых для усмирения смутьянов… Мэттью почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Мундир внезапно стал панцирем из раскалённого металла. Особенно там, где плотная шерстяная ткань терла вздувшиеся рубцы на ягодицах и бедрах. Каждое малейшее движение отзывалось глубокой, тупой болью. Он видел быстрый, оценивающий взгляд Новой Зеландии. Австралия нахмурился, отвернулась к окну. Они знают. Чувствуют. Стыд, жгучий и тошнотворный, подкатил к горлу, смешиваясь с остатками опиума. Артур говорил о лояльности, о цене мятежа, о необходимости железной дисциплины. Его слова падали, как удары плети: — …недостаточно просто не бунтовать. Требуется активная, кровная преданность. Каждый шаг, каждый вздох — во имя Короны. Предательство мысли — такое же преступление, как предательство делом. Он наконец обвел взглядом стол. Его зеленые глаза, холодные и неумолимые, как айсберги Северной Атлантики, остановились на Мэттью. — Канада. Ваш отчёт о восстановлении порядка в Нижней Канаде. Мэттью сделал шаг вперед. Ноги были ватными, но выдержали. Он разжал спрятанные за спиной руки, чувствуя, как влажные ладони прилипают к перчаткам. Голос прозвучал ровно, лишь чуть тише обычного: — Ситуация стабилизирована, сэр. Лидеры мятежа арестованы или бежали за границу. Введены патрули… Он говорил цифры, меры, обещания спокойствия. Голос был монотонным, бесцветным. Но внутри всё горело. Каждое слово казалось предательством тех, чьи надежды он не смог — или не захотел? — защитить. И одновременно — предательством себя самого, стоящего здесь, в этом мундире, под тяжёлым, карающим взглядом Англии. Артур слушал, не перебивая. Пальцы медленно барабанили по столу. Когда Мэттью замолчал, повисла тишина. — Достаточно, — наконец произнёс Артур. Его взгляд скользнул по неподвижному силуэту Мэттью, от непоколебимых плеч до плотно сжатых коленей. Ни тени дрожи. Ни намёка на боль. — Принято. Следующий. Мэттью отступил к окну. Волна головокружения накатила с новой силой. Горький привкус опиума смешался с вкусом крови — он прокусил внутреннюю сторону щеки. Сжал руки за спиной, впиваясь ногтями в ладони. Два часа. Только бы выстоять два часа. Солнце медленно ползло по небу, отмеряя мучительное время. Когда последний отчёт был заслушан, и Артур кивком отпустил совет, Мэттью почувствовал, как ноги подкашиваются. Сделал шаг к двери — первый за долгие часы — и едва не упал. Острая, рвущая боль пронзила бедра, заставив черные точки плясать перед глазами. Он схватился за резную ручку двери. За спиной раздались шаги. Артур прошёл мимо, не замедляясь, не глядя. Но на пороге слегка повернул голову и бросил тихую, холодную, но бескомпромиссную фразу: — Каждое твоё действие теперь под моим взглядом.