Том 4 - Глава 1: Театр одного святого

Комната Алекса фон Эйтенгарда в Западном крыле академии была воплощением спартанской практичности. Никаких излишеств, лишь самое необходимое: узкая кровать, письменный стол, заваленный учебниками по магической теории и экономике, и скромный шкаф для униформы. На столе лежала аккуратная стопка донесений с острова Эйтенгард, доставленных накануне вечером с обычным почтовым дилижансом. Алекс стоял у окна, заложив руки за спину. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по территории академии, будто по шахматной доске. Он мысленно отмечал новые группировки, изменения в расстановке сил, негласные союзы и нарождающиеся конфликты. Эта ежедневная рутина помогала ему сохранять ощущение контроля над ситуацией, которая с каждым днем становилась все более запутанной. Его внимание привлекло необычное оживление у центрального фонтана. Фигура Мари Фоу Лафан, окруженная плотным кольцом студентов, напоминала монарха в окружении свиты. «Святая», — мысленно произнес Алекс, и на его лице на мгновение мелькнула легкая, почти незаметная усмешка. Титул, который еще недавно вызывал бы насмешку, теперь стал реальной политической силой. Он наблюдал, как к Мари льнули те самые аристократки, которые еще пару месяцев назад с презрением отворачивались при ее появлении. Их лица выражали не искреннее восхищение, а подобострастный страх упустить свой шанс примкнуть к восходящей звезде. Стадный инстинкт, помноженный на циничный расчет. Предсказуемо и оттого немного скучно. В стороне от этой бурлящей толпы, на скамейке под старым дубом, сидела одинокая фигура. Карла фон Вэйн. Даже на расстоянии читалась подавленность в ее позе. Алекс прекрасно знал ее историю. Падение дома Ольфери, к которому она была хоть и отдаленно, но привязана, поставило крест на ее репутации. В мире аристократии вина часто бывает коллективной. Теперь она была изгоем, живым предупреждением для всех, кто мог усомниться в прочности существующего порядка. Когда группа молодых людей из небогатых, но амбициозных семей окружила скамейку, Алекс почувствовал знакомое холодное раздражение. Он не был благородным рыцарем, готовым броситься на защиту несправедливо обиженной дамы. Его оружием был не меч, а расчет. И сейчас он расчетливо оценивал все возможные последствия вмешательства. Привлечь внимание преподавателей? Это могло быть воспринято как слабость. Вмешаться лично? Бессмысленно и рискованно. Он был графом, но в стенах академии его титул значил меньше, чем происхождение и связи его оппонентов. Именно в этот момент к скамейке направилась Мари. Алекс замер, его внимание полностью сфокусировалось на разворачивающейся сцене. Он видел, как толпа почтительно расступилась перед ней. Он наблюдал не просто за публичным жестом «святой», милостиво прощающей «грешницу». Его ум, помнивший мельчайшие детали новеллы, читал гораздо более сложную игру. Улыбка Мари, обращенная к униженной Карле, была выверена до миллиметра, но в ее глазах Алекс разглядел не только холодный расчет. Там была та самая искренняя нота, которую он помнил по описаниям, — странная, почти болезненная доброта, которую Мари порой проявляла к тем, кого система отбросила на самое дно. Возможно, в них она видела отражение своего собственного былого унижения. Это осознание не делало ее менее опасной. Напротив. Она не просто манипулировала — она верила в свою роль, и эта вера делала ее пугающе убедительной. «Любопытно, — холодно отметил про себя Алекс. — Она интуитивно строит коалицию из обиженных и униженных. Собирает армию тех, кому нечего терять. Очень опасная и очень эффективная тактика».

***

— Ну и до чего же я докатился? — с горькой усмешкой промычал Леон, разглядывая гору разноцветных конвертов, которые почти полностью скрывали поверхность его стола. Его новая комната в более престижном крыле общежития была просторнее старой, но в тот момент она напоминала склад макулатуры. — Вы сами виноваты, — безжалостно и безэмоционально констатировал Люксион. Его металлическая сфера, излучающая мягкое красное свечение, равнодушно парила в воздухе, как будто оценивая масштабы катастрофы. — Знаешь, если честно, даже забавно наблюдать, как они меняют пластинку со скоростью звука, — Леон взял в руки один из конвертов, размашисто подписанный благоухающими чернилами. — Еще вчера эти барышни при виде меня нос воротили, а сегодня уже готовы замуж выйти. И все из-за какой-то бумажки с печатью, которая называет меня виконтом. Письма от девушек-дворянок академии были выдержаны в самых изысканных выражениях, но их суть можно было свести к простой формуле: «Возьми меня в жены. Я требую роскошное поместье в столице, не менее двух десятков рабов для личных нужд и стабильное финансовое содержание для меня и моих будущих любовников». — Лично во мне их ни капли не интересует, — с откровенным отвращением вздохнул Леон, швыряя конверт обратно на стол. — Им нужны только мои деньги и новый титул. Мерзко. — Я не вижу никакого рационального смысла в жалобах на эмоциональную составляющую отношений, — отозвался ИИ. — Для представителей аристократии брак является, в первую очередь, экономическим и политическим договором. Однако, я рекомендую обратить более пристальное внимание на это послание. — Один из конвертов, скромный на вид, без лишних украшений, отделился от общей кучи и воспарил перед лицом Леона. Леон нехотя взял его. — Что там еще? Неужели что-то интересное? — Он пробежался глазами по тексту. Его лицо вытянулось. — Да она вообще в своем уме? Эта… особа… не только требует всего вышеперечисленного, но и подробно расписывает график моих визитов к ней после свадьбы, чтобы, цитата, «не нарушать ее личное пространство»! У нее крыша поехала окончательно? — Возникает логичный вопрос: чьими именно детьми планирует обзавестись данная женщина, если контакт с предполагаемым супругом сведен к минимуму? — с притворной наивностью поинтересовался Люксион. — Да она просто хочет получить наследника, поставить на нем галочку и забыть о моем существовании! — мрачно констатировал Леон, с силой сминая письмо в кулаке. — Как, впрочем, и большинство здесь. Это проклятое королевство с его вывернутой наизнанку моралью. С раздражением он сгреб всю кипу писем в большой мусорный мешок, стоявший в углу комнаты. — О? — Люксион издал звук, похожий на удивленное жужжание. — Вы не планируете никого пригласить? Я был уверен, что ваш стиль предполагает организацию грандиозного мероприятия, в ходе которого вы подвергнете каждую потенциальную невесту уничижительной критике и моральному уничтожению. Это было бы весьма зрелищно. — Ты что, принимаешь меня за какого-то психопата? — возмутился Леон. — Я самый обычный приятный парень! Я никогда бы не опустился до такого! В этот момент снаружи, из сада академии, донесся нарастающий шум голосов — смех, приглушенные возгласы, что-то похожее на начинающуюся перепалку. Леон, радый любому поводу отвлечься от брачной лихорадки, подошел к окну. И увидел ту же самую сцену, что и Алекс: Мари в центре всеобщего внимания и притихшую у скамейки Карлу. Его лицо исказила гримаса глубокой брезгливости. — Ну конечно, — язвительно бросил он в сторону Люксиона. — Наша «святая» не теряет времени даром. Устраивает представление для своей паствы. Набирает очки за чужой счет. Надоели мне эти дешевые театральные постановки. Пойду лучше к Анжи и Ливии, пора обсудить детали настоящего чаепития.

***

Тем временем в саду академии напряжение достигло пика. Карла, прижатая к скамейке кольцом насмешливых лиц, чувствовала, как по ее щекам катятся предательские слезы. Она пыталась сдержать их, но страх и унижение были сильнее. Она видела, как к ней пробивается сквозь толпу невысокая фигура в белом платье. «Все, конец», — пронеслось у нее в голове. Она ждала пощечины, публичного оскорбления, чего угодно. Но удар не последовал. Вместо этого над ней раздался мягкий, но на удивление властный голос, который заставил замолчать даже самых разгоряченных парней. — Хватит. Оставьте ее. Толпа затихла, расступаясь словно по мановению волшебной палочки. Перед Карлой возникла Мари. Не с лицом разгневанной мстительницы, а с улыбкой, в которой странным образом сочетались величие и простота. Карла зажмурилась, когда Мари протянула к ней руку. Но вместо удара она почувствовала лишь легкое, почти невесомое прикосновение к своему плечу. — Кажется, тебя зовут Карла, — сказала Мари, и ее голос звучал тепло и участливо, словно она обращалась к старой подруге. — Многое случилось в прошлом. Но прошлое осталось позади. Давай станем подругами. Тебе не нужно больше бояться. Карла, потрясенная, несмело подняла взгляд. Она искала в глазах Мари насмешку, злорадство, высокомерие — но не нашла ничего, кроме того самого странного сочувствия, которое заставило ее сердце сжаться. Это была не жалость сильного к слабому. Это было что-то иное, более глубокое. И в этот момент, забыв обо всей осторожности, обо всех уроках выживания в аристократическом обществе, Карла ухватилась за протянутую руку как утопающий за соломинку. Может быть, это и вправду чудо? Может, святая явила ей свою милость? Алекс, все это время наблюдавший из своего окна, видел всю картину целиком. Публичное унижение, за которым следует столь же публичное и демонстративное прощение. Идеальный способ сломать волю человека и навсегда привязать его к себе чувством неоплатного долга. Мари не просто прощала Карлу — она приобретала безоговорочно преданного сторонника, готового на все из чувства благодарности. И самое пугающее заключалось в том, что она делала это с абсолютной, неподдельной убежденностью. «Сила милосердия, — холодно усмехнулся про себя Алекс, отходя от окна. — Ирония судьбы. В этом мире тотального лицемерия именно искреннее, пусть и избирательное, милосердие становится самым острым оружием». Ему предстояло встретиться с Оливией для занятий по магической теории. Впереди была своя, не менее сложная игра, и фигура «святой» на этой шахматной доске с каждым днем становилась все значительнее и опаснее. Он вышел из комнаты, щелкнув дверью. Спектакль в саду закончился, но большой театр академической жизни только поднимал занавес.