Пуговицы, запонки и банкротство

— Катенька! — Да, Андрей Палыч? — она обернулась, почти машинально, всё ещё держа руку на дверной ручке. — А вы куда это? — в голосе Жданова прозвучало недоумение, а может, лёгкая подозрительность. Катя застыла. В руке — целая охапка образцов тканей, пуговиц и какой-то мелкой атрибутики. Пару пуговиц неловко стукнулись друг о друга, а ползунок от молнии звякнул, упав на пол. На секунду в кабинете повисла гробовая тишина — настолько густая, что можно было услышать, как часы на стене отмеряют каждую долю секунды. Катя с трудом сдержала желание выругаться. — На обед, — спокойно, насколько это было возможно, ответила она, нагибаясь, чтобы поднять злополучный ползунок. — Хотела по пути занести образцы для Милко. — Обед? — переспросил Жданов, словно слово это звучало для него как нечто экзотическое. Он обернулся к часам на стене и нахмурился. — Вы... ходите на обед? У Кати на мгновение даже отвисла челюсть. Он что, всерьёз считал, что она питается солнечным светом и пылью с его столов? Хотя, если подумать, в её крошечной каморке солнцу действительно взяться было неоткуда, а несчастный кактус, пересаженный уже, кажется, сотню раз, явно молил о смерти. Катя иногда машинально гладила его по иголочкам и шептала: — Потерпи, милый, вот закончу отчёт — и всё. Но отчёты не кончались. А если говорить серьёзно, то Пушкарёва всё же была лучшего мнения о своём начальнике. Да, он пару раз её запирал в кабинете — просто забывал, что сам приказал не выходить. Орал — бывало. Кидался стаканом с-под виски — тоже было дело, правда, в Малиновского, а не в неё. Но чтобы не отпускать человека на законный обед? Это уже слишком. — Я думал, вы... — начал он и замолчал, словно сам не знал, чем закончить. Катя выпрямилась, стараясь говорить предельно спокойно: — Андрей Палыч, я обычно беру еду из дома, чтобы не отвлекаться от работы. Но сегодня так вышло, что не успела сложить тормозок. Жданов нахмурился ещё сильнее, что-то пробормотал себе под нос и махнул рукой, отпуская её. Катя тихо выдохнула, чувствуя, как плечи наконец немного расслабились. — Благодарю, — коротко произнесла она и вышла, оставляя за собой хмурый силуэт Жданова и лёгкий запах виски, который, кажется, навечно впитался в стены его кабинета. Этот запах был таким же неотъемлемым элементом компании, как скрип стульев в переговорной или шум неисправного кондиционера. В коридоре царила тишина. Пустое место второго секретаря не удивило — наоборот, даже обрадовало. Не хотелось сейчас видеть Клочкову и выслушивать её очередные ехидные комментарии, замаскированные под «дружеские советы». Катя прошла мимо аккуратно сложенных папок на её столе и едва не улыбнулась: даже идеальный порядок у Клочковой раздражал. Дальше — никого. Ряды пустых столов, покинутые кружки, раскрытые ежедневники, забытые на спинках кресел шарфы и сумки. Видимо, весь женсовет дружно отправился в туалетное собрание «911» — это так у них назывались экстренные посиделки, где обсуждались последние сплетни, начальники и любовные драмы отдела продаж. Или, что более вероятно, все уже успели сбежать на обед, оставив офис на самотёк. Пушкарёва на секунду остановилась, прислушалась. Воздух был густым и неподвижным, пах пылью, бумагой и дешёвой парфюмерией. Из соседнего кабинета доносился слабый писк принтера — и всё. Ощущение, будто здание вымерло, оставив её одну среди бумажного хаоса. Она поправила папку с образцами, вдохнула и пошла дальше.

***

На удивление, Вуканович встретил её почти радушно — что уже само по себе было событием. Катя даже обернулась к Ольге Вячеславовне, спрашивая взглядом: «Что с ним?» — но та только мило улыбнулась и привычным движением перехватила стопку папок. Гений тем временем уже вступал в свою стихию. Он возмущённо лепетал что-то про отвратительное поведение новых моделей — «без малейшего чувства формы!», про их непрофессионализм, ужасные фигуры и совершенно непрезентабельные лица. Потом он переключился на материалы. То цвет ему «не вибрирует», то ткань слишком жёсткая, то «эта синтетическая мерзость» портит идею. Катя молча кивала, записывая всё в блокнот, ставила крестики возле особо громких воплей и думала, что, пожалуй, на фоне Вукановича даже утренние крики Клочковой в курилке выглядели уравновешенно. Маэстро, конечно, должен быть доволен — только он один знал, что именно понравится публике. Поэтому, когда он завопил как школьница и запустил в стену горсть пуговиц, Катя лишь привычно отметила: «Отказать этой фирме в сотрудничестве». Затем дописала на полях: «Найти запонки». — Зачем? — не выдержала она. — У нас же женская коллекция. В ответ в неё полетел эскиз платья — с длинными рукавами, странной вышивкой и маленькими точками, которые, очевидно, и были теми самыми запонками. Катя вздохнула, аккуратно подобрала рисунок и записала ещё одну строчку: «Сходить на производство. Проверить оборудование. Уточнить — смогут ли они вообще вышить хоть что-нибудь». Она только закрыла блокнот, как за спиной раздались быстрые шаги — мягкие, но настойчивые. Милко остановился у неё за плечом, запах дорогого парфюма и кофе накрыл её голову, и пальцем — длинным, ухоженным, с кольцом — он ткнул в её записи. — И бусин, — добавил он. Катя молча вскинула бровь, но всё же подчинилась — дописала на полях: «бусины — уточнить наличие». Мужчина уже не слушал. Он вновь вертел в руках образцы тканей, словно искал что-то неуловимое, какую-то гармонию между светом и тенью, между сумасшествием и вкусом. — Вот оно! — вскрикнул он вдруг, так громко, что подпрыгнула не только Катя, но и Ольга Вячеславовна, которая кружила рядом, диктуя соотношение нитей и ленточек в блокнот и между делом решая судьбу пуговиц. — Пуговицы нам не понадобятся, — отрезала она, не поднимая глаз. — Зато брошки хорошие. Их можно взять. — Олечка, глянь! — не слушая, крикнул Вуканович и, сияя, поднял кусочек ткани. Он поднёс его к одному из эскизов и почти торжественно произнёс: — Вот! То, что нужно! Он держал ткань так, будто это была реликвия, а не просто отрез материала. Катя совершенно не понимала, да и не особо то хотела, чем именно этот кусочек отличается от тех ста других что валялись около дивана. Но, очень натянутое но, было приятно видеть хоть маломальский прогресс. Она, пожалуй, даже улыбнулась. На секунду. - Катенька - Женщина повернулась и мягко улыбнулась девушке - Беги на обед, мы тут еще долго провозимся, а как закончим я передам тебе список через Федю. Катя кивнула, машинально закрыла блокнот и прижала его к груди, будто щит. — Хорошо, Ольга Вячеславовна, — выдохнула она. Вуканович уже не обращал на неё внимания — он что-то лихорадочно обсуждал с ассистентом, размахивая той самой красной тканью, словно знаменем победы. Она тихо выдохнула, будто сбросила с плеч лишний вес, и направилась к двери. В коридоре стояла та самая офисная тишина, когда все либо ушли, либо делают вид, что работают. Воздух пах пылью, кофе и чужими духами, чуть смешанными с ароматом ткани, что тянулся за ней с ателье. Она остановилась у окна, машинально коснулась воротника, выдохнула. На стекле отражалась её фигура — усталая, но всё же собранная. «Беги на обед», — повторила про себя. Только бежать стоило не на обед, а в логово дракона. Рыжего такого. Того, что улыбается краешком губ и всегда знает чуть больше, чем должен. Катя поправила волосы, крепче сжала блокнот и двинулась по коридору. Всё. Отступать уже поздно.

***

— Здравствуйте, Екатерина Валерьевна. — Здравствуйте, — Катя улыбнулась, хоть и чувствовала, как губы предательски дрожат. — Долго меня ждали? — Что вы, — водитель вежливо покачал головой и открыл заднюю дверь машины. — Я приехал буквально за минуту до вашего прихода. Катя кивнула и на секунду задержала взгляд на блестящей ручке двери. Вдох. Выдох. Всё так, как она репетировала утром. Она опустилась на заднее сиденье, машина мягко тронулась с места. Катя прижала сумку к коленям и посмотрела в окно — на мимо проносящиеся витрины, на отражения прохожих, на город. Было интересно разглядывать настолько разных и всё же одинаковых людей. — Я, кстати, не представился вам в прошлый раз, — мужчина дёрнул плечами и, не отводя взгляд от дороги, продолжил говорить: — Михаил. - Катя приподняла бровь в ожидании продолжения. — Просто Михаил. Пушкарёва нахмурилась. Мужчина был явно старше неё, да и будь он младше — звать по имени малознакомого человека было не слишком-то прилично. По крайней мере в их ситуации: водитель — пассажир. Катя и так чувствовала неловкость от такого внимания и заботы о её персоне со стороны Воропаева. Да и мужчине, наверняка, приносило неудобство возить её туда-сюда. Но, увы, здесь ей стоило отступить. Катя выровняла дыхание и заставила себя расслабить пальцы, до побелевших костяшек сжимающие ремешок сумки. Внутри всё всё ещё дрожало — от усталости, от неизвестности, от того странного чувства, которое поселилось в груди после разговора с Воропаевым. — Приятно… познакомиться, Михаил, — наконец сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Взаимно, — коротко ответил он, чуть улыбнувшись в зеркало заднего вида. Машина мягко скользила по дороге. Шум двигателя был ровным и почти успокаивающим. Катя поймала себя на мысли, что давно не чувствовала такое спокойствие. Нет, ей было чертовски дискомфортно и страшно, но не из-за Воропаева. Он то как раз внушал как ни странно доверие, особенно когда она перестала строить из себя дуру и высунула голову из песка. Нет, в ее седых волосах и дергающемся глазу виноваты двое из ларца. На их фоне предложение работать на Александра выглядит очень даже заманчиво. — Вы нервничаете, — негромко заметил Михаил. Катя вздрогнула и быстро подняла глаза. — С чего вы взяли? — Ремень. — Он вновь взглянул на неё через зеркало. — Ещё чуть-чуть — и он порвётся. Катя хмыкнула и отвела взгляд, смотря на мелькающие серые стены и рекламные щиты за стеклом. — Возможно. — Понимаю, — сказал он. — Работа? Она медленно выдохнула. — Скорее… последствия работы. — Воропаев сложный человек, — произнёс Михаил после небольшой паузы. — Но слово держит. Если обещает — выполняет. Катя повернула голову, удивлённо вскинув брови. — Вы давно с ним работаете? — Достаточно, — спокойно ответил он. Машина мягко остановилась у высокого стеклянного здания. Охранник у входа скользнул взглядом по авто и сразу же потянулся к двери. Михаил выключил двигатель, обернулся к ней: — Удачи, Екатерина Валерьевна. Она сжала ремень ещё раз — но уже без дрожи. — Спасибо. Вестибюль встретил её вовсе не радушно. Секретари с кипами документов почти бегом перемещались по коридору, кому-то что-то диктовали в гарнитуру, листали планшеты и ноутбуки на ходу. От них в воздухе стоял запах кофе и срочности. Катя даже чуть отступила назад, когда мимо неё пронеслась высокая девушка в идеально выглаженном пиджаке, бросив через плечо сердитое «Извините!». В стороне двое мужчин в дорогих костюмах что-то обсуждали, размахивая руками, как будто жизнь зависела от этих жестов. Лица — напряжённые, сжатые, холодные. Она таких знала. С прошлого места работы. Только попробуй лохануться — и расплачиваться будут твои правнуки. Катя невольно выпрямилась. Вдохнула глубоко. Внутри всё ещё жило ощущение, будто она идёт по тонкому льду, который может треснуть под ногами в любой момент. Но ноги продолжали идти — вперёд. В центре холла стояла стойка регистрации. За ней — девушка с идеальной причёской и глазами, которые смотрели так, будто она видела людей насквозь и ничего хорошего там не находила. — Здравствуйте, — сказала Катя, стараясь не выдать волнения. — Мне к Воропаеву. Девушка подняла взгляд — быстрый, оценивающий, почти сканирующий. На секунду задержалась на Кате, на её не брендовой сумке, на одежде, в которой слишком легко было прочитать принадлежность к другому миру. — Фамилия? — строго спросила она. — Пушкарёва. Секретарь листнула что-то на планшете, её бровь едва заметно приподнялась. — Вас ждут. Второй этаж по прямой Катя кивнула и пошла, чувствуя, как за спиной на неё продолжают смотреть. Ну здравствуй, новый неприятный мир.

***

Около кабинета сидел секретарь. Привлекательная женщина в строгом костюме, лет так тридцати пяти. Она даже не подняла в ее сторону взгляд — настолько фигура Кати ее не интересовала. Просто лениво махнула рукой в сторону двери и ровным, отточенным тоном произнесла: — Вас ожидают. Сделав шаг вперед, она постучала в дверь. С той стороны раздалось резкое, недовольное: — Войдите. Да, мужчина был явно не в духе. Дверь закрылась за ней почти бесшумно, но глухой удар сердца в груди перекрыл все звуки. Кабинет встретил ее холодным минимализмом: тяжелый стол, стеклянная стена с панорамой города, металлические линии мебели, ни одной лишней детали. Всё выглядело так, будто тебе должно быть стыдно беспокоить хозяина кабинета. Александр стоял спиной к ней, рассматривая серый город за окнами. Его силуэт был прямым, напряжённым, будто он держал на плечах не офис, а весь этот шумный мегаполис. Даже не повернулся, когда она вошла. Только коротко, резко произнес: — Присаживайтесь. Катя едва заметно кивнула — скорее себе, чем ему. Сделала несколько шагов и опустилась в кресло напротив стола. Кожа сиденья была ледяной, как сама атмосфера комнаты, и от соприкосновения по спине пробежал непрошеный холодок. Пока мужчина не смотрел в её сторону, девушка достала из сумки блокнот и ручку. Дурацкая, но въевшаяся до костей привычка — записывать всё, чтобы потом даже не заглядывать в записи. Память у Пушкарёвой была отличная, почти фотографическая. Но сегодня… сегодня и запоминать, по сути, ничего не нужно было. Слишком ясно прозвучало всё ещё в их первую встречу. Александр тогда не стал скрывать истинную причину её появления в этой игре. Не стал облекать в красивые формулировки, не пытался разыгрывать благодетеля. Прямо, почти грубо — спокойно сообщил: ему нужен шпион. Человек с доступом туда, куда он входить не может. Человек, который будет носить ему в зубах удавку для “Андрюши”. Катя тогда не покраснела, не возразила, не сделала вид, что шокирована. Просто молча кивнула. Потому что они оба знали: выбора у неё не было. Но одно дело — понимать, и совсем другое — сидеть вот сейчас напротив холодного мужчины, который на словах дал ей шанс, а в реальности держал ее за горло. Одним словом: неприятно Она перелистнула страницу, поставила дату в правом верхнем углу. Руки были спокойными — слишком спокойными для человека, который только что подписал себе билет в ад. Наверное, это уже привычка. Александр наконец оторвал взгляд от окна — медленно, внимательно, будто оценивая, что она делает. Катя подняла глаза и спокойно встретила его взгляд. И ничего внутри не дрогнуло. Не защемило, не кольнуло, не провалилось в живот ледяной волной — ничего. Наоборот. В этот момент ей почти захотелось сказать «да» вслух. Будь у нее хвост, она бы им завиляла. Вся эта авантюра пахла керосином. Настолько ярко, что когда она стояла сегодня в курилке с женсоветом, обсуждая ассортимент пуговиц и поставщиков, у неё буквально чесалась кожа между лопаток от ощущения взгляда. Она говорила и одновременно слушала, как бьётся собственное сердце, — громко, настойчиво, будто готовое выскочить наружу. Несколько раз она ловила себя на том, что оглядывается, как загнанный зверь, проверяя, не раскрыли ли её, не поняли ли чего-то лишнего. Пара женщин заметила её нервность — хмыкнули, переглянулись. Решили, наверное, что это усталость. Или нервы от работы с Милко. Им было всё равно. Они даже не могли представить, насколько близко ходит к огню человек, стоящий рядом. Александр слегка наклонил голову, будто считывая каждое её микродвижение. Он молчал, позволяя ей вариться в собственных мыслях. Это молчание давило. Оно растекалось по коже холодом, заставляло спину выпрямляться ещё сильнее, а пальцы стискивать ручку так, что та чуть не сломалась. — Раз уж вы здесь, — наконец произнёс он, медленно, чеканя каждое слово, — перейдём сразу к сути. Катя подняла голову. В его голосе не было ни раздражения, ни вежливости. Только твёрдость. Каменная. — Как я и сказал в нашу прошлую встречу, меня беспокоит то, как именно Андрюша ведёт дела, — Александр почти незаметно скривился, словно само имя вызывает приступ рвоты — Его раздутое самомнение и бесконечное желание доказать всем вокруг, что он лучше, приводит к катастрофам ещё с детства. И сейчас ему в руки упала целая компания. Но в этот раз пострадать могут не только деньги и репутация. - Он на секунду отвёл взгляд — будто собираясь. Потом продолжил: — Поэтому я и обратился к вам, — он снова поднял взгляд. — Вы, Екатерина Валерьевна, единственная, кто имеет на него хоть какое-то влияние. Катя резко втянула воздух. Это прозвучало почти как удар. — Вы заслужили его доверие тем, что скрываете его от Киры. И от меня, — уголок его губ дёрнулся. Не улыбка — скорее признание неприятного факта. — Он вам доверяет. И это не секрет. Она почувствовала, как внутри всё переворачивается. Она всегда считала, что просто делает свою работу, что её участие — случайность. Но услышать это в такой формулировке было слишком. — От вас мне нужно, — Александр сделал паузу, будто проверяя, услышит ли она каждое слово, — передавать информацию о его действиях, которые могут привести к проблемам. А также… по возможности направлять его на нужный лад. Катя не сразу поняла, что перестала дышать. Одно дело просто передавть информацию и совершенно другое влиять на происходящее. Да, она уже однажды пошла против босса: когда вместо полной экономии «на всём подряд» обратилась к Милко. Она тогда нашла решение, которое не убило репутацию бренда и не превратило новую коллекцию в предмет насмешек. Но крика было — на весь этаж. — Что это всё значит, Катенька? — голос Жданова вспыхнул, как спичка. Девушка помнила, как стояла посреди кабинета, сжимая в руках расчёты, и чувствовала, как подступает тошнота от напряжения. Краем глаза она заметила, как Малиновский ухмыляется, словно ожидает её падения. Естественно. В его глазах она только что «провалилась» и сейчас получает нагоняй, тем самым сваливая вину на себя и спасая его репутацию. — Я решила… — тихо сказала Катя, едва поднимая взгляд. — ВЫ решили? — голос Андрея взорвался. Он ударил ладонью по столу, и пара папок спружинила вверх, расплескав листы по поверхности. — Вы не имеете права решать без моего ведома! — он едва не захлебнулся собственным гневом. — Нам нужны деньги сейчас, понимаете? А эти гроши, что вам удалось сэкономить — это просто смешно! Катя сглотнула, но не опустила взгляд. — Но в ином случае компания потеряет много клиентов, — сказала она твёрдо, почти спокойно, — и не факт, что эту одежду вообще кто-то купит. Комната будто вздрогнула от столкновения двух сил — вспышки ярости и ледяного спокойствия. На секунду наступила глухая тишина. — Вы не имеете права решать без моего ведома! — он буквально рявкнул, и тонкий стакан на столе дрогнул. — Нам нужны деньги сейчас, а эти копейки, что вам удалось «сэкономить», — он почти выплюнул это слово, — ничего не решают! Катя слышала, как гул крови в висках уже почти заглушает голос Андрея. Но отступить означало признать, что она всего лишь испуганная девочка, случайно забредшая в кабинет к хищникам. — Может, вам и кажется, что это все копейки, — начала она ровным, но напряжённым голосом, — но сейчас, в нашей ситуации, риск особенно велик. Это почти сто процентов самоубийство. Милко же только подтвердил мои опасения. — Катя была в бешенстве от глупости своего начальства. — Я мало что понимаю в моде… На этот момент Малиновский фыркнул и тихо пробормотал под нос: «Оно и видно». Катя не обратила внимания и продолжила спокойно, но твёрдо: — Но я отлично понимаю, что в таких делах стоит прислушаться к профессионалу. Андрей Палыч взорвался ещё сильнее. Его лицо покраснело, кулаки сжались, а грудь подрагивала от гнева. Катя поняла, что спорить дальше бессмысленно. Она сделала шаг назад, сердце колотилось, и, не в силах выдержать этот натиск, поспешила к своей каморке, оставляя за спиной гнев и раздражение начальника. Она медленно выдохнула, заставляя сердце замедлиться. — То есть вы хотите, чтобы я стала для него… поводырем? — спросила она тихо, без насмешки — скорее с удивлением и тревогой. — Я хочу, чтобы вы не дали ему уничтожить всё, что наши семьи строили десятилетиями. Катя кивнула. Затем потянулась к сумке и достала оттуда три папки. — Прежде чем я… — слова застряли в горле. — Я хочу, чтобы вы пообещали… Неважно, что там внутри… вы меня выслушаете до конца. Повисла пауза — тяжёлая, вязкая. — Вам хватит моего честного пионерского? — он усмехнулся, но в голосе не было веселья. Катя лишь кивнула. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Она раскрыла верхнюю папку. Бумаги зашелестели, как сухие листья. — Это всё, что я смогла накопать… пока Жданов не видел. — Палец остановился на одной строчке, и она на секунду закрыла глаза, словно собираясь с силами перед прыжком. — Если очень коротко… компания на грани банкротства.

***

— Блять… — это было единственное, что Воропаев произнёс за последние сорок минут. Он сидел, сгорбившись над столом, будто тяжесть папок давила не на дерево — на него самого. То, что Катя принесла, оказалось лишь вершиной айсберга. Самый минимум из того, куда Жданов загнал компанию. Она говорила ровно, почти без эмоций, словно читала чужой отчёт, но пальцы предательски сжимались на краю стола. Цех — на износе. Из четырёх станков работают нормально только два. Третий еле дышит, а четвёртый мечтает отправиться на свалку. Счета — почти пустые. Денег настолько мало, что зарплаты выдавать банально нечем. Катерина даже процитировала шутку Малиновского про талоны, как «в старые добрые девяностые». Кредиты — как петли, затянутые одна за другой. Проценты его даже удивляют: он сразу интересуется, кому Жданов продал душу за такие мизерные цифры. Закономерно получает ответ: «Мне, Александр Юрьевич». Она пересказывала всё: идеи Малиновского и последующие за этим скандалы. И как сама уже давно работает за троих — без выходных. Как Жданов рвёт и мечет из-за страха перед отцом, и последующие срывы на сотрудниках, в основном на самой Пушкарёвой. Про отсутствие половины персонала на своих местах в рабочее время и полное игнорирование Ждановым этого факта. Вечные истерики Киры — Александр на этих словах поморщился — и последующие примирения с Андреем на рабочем месте. С каждым её предложением лицо Воропаева становилось всё белее. Сначала просто бледным, потом почти прозрачным — как лист бумаги. Сейчас он больше походил на снеговика с глазами-пуговицами: неподвижный, застывший, будто каждое новое слово Кати выбивало из него ещё одну опору. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только шелестом страниц и редким щелчком его ручки — единственным доказательством того, что он живой. Воропаев был в шоке. Нет, он был просто-таки в ахуе. Он, конечно, плевался ядом в сторону Жданова-младшего и даже не гнушался пройтись колкостями по его умственным способностям. Но он никогда не считал Жданова идиотом — может, не прям гением, но уж точно знатоком своего дела. Переступая через себя, он не раз признавался себе, что, не будь Жданов таким мудаком по отношению к его сестре, то не дружить, конечно, но работать вместе было бы ему в удовольствие. Но, исходя из того, что ему тут предоставила Катерина, он был слишком хорошего мнения об Андрее. Воропаев медленно откинулся на спинку кресла. Кожа тихо скрипнула под его весом. Он прикрыл глаза всего на секунду — и кабинет исчез. Перед глазами пронеслись картинки из очень далёкого прошлого — ещё когда Павел и его отец ночами сидели над первыми расчётами, над тем самым бизнес-планом, который тогда казался безумной авантюрой. Бумаги лежали на кухонном столе, чертежи, сметы, списки поставщиков. Калькулятор щёлкал до глубокой ночи. Денег не было. Связей — почти тоже. Было только упрямство. И огонь. Отец тогда буквально горел этой идеей. Говорил быстро, срывался, махал руками, чертил схемы прямо на салфетках. Саша сидел рядом — ещё мальчишка, — слушал, впитывал каждое слово и тянулся помогать. Подавал бумаги, носил кофе, развозил образцы. Он хотел быть частью этого. Хотел, чтобы отец смотрел на него так же — с тем же уважением, с каким смотрел на партнёров. Он даже сейчас, спустя почти двадцать лет, видел тот первый показ. Маленький зал. Неровный свет. Нервные модели за кулисами. Запах лака для волос, ткани и дешёвых духов. Видел, как отец, не спавший двое суток, всё равно лично поправлял каждую складку, проверял каждый шов. Несмотря на бессонные ночи, отсутствие денег и работу на износ — они сделали это. И он помнил, как после финального выхода отец стоял за кулисами и плакал. По-настоящему. Не скрываясь. Не стесняясь. Сжимал в руках программу показа так, что она смялась в кулаке. Это были слёзы не слабости — победы. Признания. Доказательства, что их фамилия что-то значит. А сейчас… Сейчас это всё висит на волоске. Сейчас детище его отца может пойти по кускам по всей Москве. Воропаев медленно открыл глаза. Кабинет вернулся. Папки лежали на столе. Реальность оказалась хуже воспоминаний. Эти двое за пару месяцев разобрали труды его семьи просто-таки до основания. Мужчина направил взгляд на притихшую девушку. Ещё пару минут назад она выглядела как Снежная королева — будто плевать хотела на судьбу его компании и просто выполняла функцию оратора. Он бы ей поаплодировал, если бы не вся серьёзность ситуации. Но сейчас… Его буквально выворачивало от осознания: эта девушка, которая поначалу раздражала своей почти королевской верностью; эта язва, что на каждом совете директоров отбивала его нападки и претензии с пугающим профессионализмом; эта тихая, упрямая Пушкарёва — она та, кто не дала компании пойти на рынок по кускам уже сейчас. И самое неприятное было не в этом. А в том, что этим должны были заниматься он и Ждановы. Просто-таки изумительная девушка. Сама разработала план по выходу из кризиса. Фактически сама управляла компанией и пыталась удерживать порывы Жданова и Малиновского от крайне сомнительных способов «заработать». Так ещё и играла на бирже по вечерам — и всё до копейки приносила в компанию. Не в карман. В компанию. Воропаев однажды признался сёстрам, что тоже хотел бы такую секретаршу. И бог свидетель — он не шутил.