Стоимость души - поцелуй

      

«Дьявол приходит к людям в виде

обаятельного джентльмена во фраке»

             Как она добралась до дома, Катя не призналась бы даже под пытками. Банально не помнила. Моргнула — и уже дома. Её телефон разрывался от звонков Жданова и Малиновского, она даже что-то там им наврала про самочувствие или про рожающую кошку.       Ситуация — смех и грех.       То, как после её тирады лицо Воропаева поначалу вытянулось в букву «о», а потом побелело до цвета мела, было незабываемо. То, как мужчина блякнул и фактически стукнулся головой о стол, было тем, что Пушкарёва видеть не хотела совершенно. Как она и говорила ему в машине, для неё он не враг, а так — человек с другой стороны. Но нервы этот гад потрепал ей будь здоров, и глубоко в душе ей бы хотелось как-то кольнуть в ответ.       Но это было слишком даже для него.       Катерина прекрасно знала тип людей, как Александр Юрьевич. Они не терпят слабости и тем более не показывают её посторонним.       Она не должна была видеть это.              Его слабость.       Воропаев разве что не бился головой о стол и не скулил, как побитая псина. Белое лицо покрылось зелёными пятнами, а в глазах пробежал оттенок страха. Он продолжал щёлкать ручкой, издавая неприятный звук в идеальной тишине, чем бесил не меньше ситуации в целом.       Она коротко пробежалась по самым главным аспектам. Рассказала и показала настоящие отчёты и объяснила, как рисовала эти цифры. Обрисовала ситуацию с Вукановичем и его предложением для экономии, ну и мнение двух «д» на этот счёт. Потом рассказала про их с Зорькиным игры на бирже и куда идут все деньги.       В какой-то момент Воропаев совсем позеленел, откинул голову и закрыл глаза. Девушке стало страшно, что довела своими рассказами человека до инфаркта. Хотела было позвать кого-то, но тут он поднял на неё глаза.       Стало не по себе.       Она привыкла, когда на неё смотрят как на чучело, бремя или неприятность. Но он смотрел на неё как-то по-особенному. Александр Воропаев смотрел на неё и как-то сквозь, словно он понял нечто важное и пытался это принять. Хотелось его спросить, но она не знала о чём именно. Просто хотелось услышать хоть что-то.       Потом всё завертелось так быстро, что Катя и сама не поняла, как её отдали в руки водителю и скомандовали довезти до дома. Ни разговора, ни поездку, даже самого процесса поднимания по лестнице она не запомнила. Словно кто-то смыл эти ненужные пару часов в унитаз.       Благо сейчас она оказалась дома раньше чем планировала. Достаточно времени на копание в себе и в попытке вспомнить, что же было потом. На секунду это даже напугало Катерину, но после просмотра всех записей в ежедневнике её попустило. Привычка всё записывать выручила как никогда. Скорее всего, она просто перенервничала, так что, хорошенько поспав, наутро она уже все вспомнить.       Но до утра ещё нужно пережить половину дня. Да и родителям, что смотрят с укором, надо что-то сочинить. Ей сейчас только скандалов и погрома не хватало для полного счастья.       — И чего не на работе?       Голос отца прозвучал ровно, но слишком уж ровно.       — Пап… — Катерина лишь вздохнула. Скандала не избежать. — Меня отправили решать проблемы с поставщиками. Выбила хорошую скидку, вот и отпустили домой.       Отец хмыкнул. Не поверил. Даже не попытался сделать вид.       — И с каких пор ты у нас настолько ценный сотрудник, что по любому случаю домой отпускают?       Жена попыталась приостановить порыв мужа.              — Знаем мы таких работничков! — Валерий Сергеевич отдёрнул руку и ткнул в сторону дочери пальцем. — Только посмей по стопам тётки пойти!       Слова повисли в воздухе тяжёлым, липким облаком.       Катя даже не вздрогнула. Только пальцы сжались в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.       — Пап, — тихо сказала она.       Просто — пап.       Она хотела высказать ему всё то, что о нём думает, но знала: тётя была запретной темой, и не хотела выводить его ещё сильнее.       Скользнув взглядом по полке в углу, она заметила полупустую бутылку водки. На столе стояла рюмка и недоеденная нарезка для закуски.       Теперь понятно.       Слова отца внезапно обрели запах — резкий, спиртовой. И та излишняя громкость, и этот обвиняющий тон.       — Я на работу хожу — голос прозвучал ровно, слишком ровно. — И домой прихожу, между прочим.       Валерий Сергеевич фыркнул, но уже без прежней уверенности.       — Сегодня работа, завтра начальство домой отпускает…       — Валера! — резко оборвала его Елена Александровна.       Катя перевела взгляд с отца на мать. На секунду захотелось всё рассказать. Про папки. Про то, как от её слов взрослый мужчина чуть не потерял сознание. Про то, как на её плечах висит не скидка от поставщика, а целая компания.       Но она только кивнула.       — Я устала, — коротко сказала Катя. — Можно я к себе?       И, не дожидаясь разрешения, вышла из кухни.       Только закрыв за собой дверь комнаты, она позволила себе выдохнуть. Рука непроизвольно скользнула к тому месту, где под слоем рюшей скрывался крошечный кулон.       «По стопам тетки…»       Если бы отец знал, по каким стопам она сейчас идёт, он бы, наверное, испугался куда сильнее.

***

      — Не спать, Рома. Что мы пропустили?       — «Спокойной ночи, малыши» мы пропустили, — буркнул Малиновский, потирая глаза. — Ты вообще соображаешь, который час?       Андрей даже не поднял головы от бумаг.       — Арбайтен, Рома. Арбайтен.       — Слушай, фольксваген… — Рома медленно повернулся к нему. — Ты сейчас серьёзно?       — Более чем.       — Мы три часа ковыряемся в этой смете. Три. Часа. И если ты думаешь, что я все еще способен генерировать гениальные идеи — ты меня переоцениваешь.       — Твои гениальные идеи обычно стоят нам денег, — сухо отрезал Андрей. — Поэтому давай сегодня без вдохновения.       Рома фыркнул.       — Ты стал скучным, Палыч. Раньше ты хотя бы делал вид, что веришь в авантюры.       — Раньше у меня был человек, который понимал, что означают эти цифры.       Пауза.       Рома прищурился.       — Это ты сейчас про Пушкарёву?       Андрей помолчал на секунду дольше, чем следовало.       — Я сейчас про то, что без неё мы топчемся на месте.       Малиновский хмыкнул.       — Ну конечно. Стоило брекитам взять отгул — и мы беспомощные дети.       — Мы не беспомощные, — резко ответил Андрей. — Мы просто не она.       Рома откинулся в кресле и посмотрел на него внимательнее.       — О-о-о… вот оно что.       — Что?       — Ничего. Просто интересно наблюдать, как ты защищаешь человека, который тебе уже пару раз наступил на горло своими «расчётами».       Андрей сжал ручку сильнее.       — Она права в половине случаев.       — В половине? — Рома усмехнулся. — Палыч, ты же знаешь, что больше. И тебя это бесит.       Тишина повисла тяжёлая, как недосчитанный ноль в бюджете.       — Так что мы пропустили? — снова спросил Андрей, возвращаясь к цифрам.       Рома вздохнул, наклонился к документам и ткнул пальцем в строку.       — Мы пропустили вот это. И если это не исправить, твоя любимая экономия нас красиво похоронит.       Андрей замер.       — Эх… Вот почему нет способа пожелать, чтобы все наши проблемы исчезли, и они пух— Жданов развёл руки в стороны и чуть не сбил со стола фоторамку, — и исчезли?       — Может, потому что при таком случае мы останемся без работы? — Малиновский скептически приподнял бровь. — Вот на кой крутой компании без проблем нужны руководители?       Андрей недовольно потер лоб. Катерина попросила отгул, а без неё в этом числовом болоте под названием «смета на закупки» не разобраться. Они битые три часа не могут пройти дальше десяти первых страниц, и это при том, что великодушная Пушкарева оставила пометки красной ручкой на полях.       Одним словом: дерьмо.       — Начальник… — Роман состроил глупую моську. — Ну отпусти раба своего домой, а?       Жданов поднял взгляд и тяжело вздохнул. В голове крутились картинки гильотины и пару способов пыток для особо вредных простолюдинов. Но, увы, пытки вне закона.              Какое гадство.              — Ты торопишься куда-то, Ромео?              — У меня вообще-то великое дело, — Малиновский состроил моську в предвкушении. — Сегодня прекрасный вечер, а значит, можно хоть немного расслабиться.       — Расслабиться? — Андрей покачал головой. — Ты из баров не вылезаешь. Когда устать то успел?              — А я, мой дорогой Палыч, устал без ласки прекрасного пола, — Малиновский игриво усмехнулся, подмигнув. - Да и тебе смотрю стоит развеяться       Андрей откинулся на стуле. С одной стороны — заманчивое предложение провести вечер в приятной компании, а с другой — Жданов косился на всё так же недочитанную смету.       Выбор был очевиден.       — Ты прав. Поехали отсюда.       — Вот это другой разговор! — Рома вздохнул с облегчением и дернул кресло назад, освобождая себе путь.       Андрей ещё раз взглянул на смету, сжал зубы и махнул рукой. Цифры подождут. Сегодня прекрасная ночь, и можно же хоть разочек уйти пораньше.

***

      Каким-то образом Катя понимала, что спит. Просто знала, что не может она сейчас стоять на пороге этого дома. Как минимум, этот дом находился в Забайкалье, а как максимум — его продали ещё, когда ей было восемь.       Старые деревянные окна скрипели, будто шепча старые секреты, такая же старая крыша прогибалась под дождём, а дыряво-гнилое крыльцо скрипело под каждым её шагом — всё как и пятнадцать лет назад. Запах леса, недавно капавшего дождя и грибов, наполнял лёгкие странным, но приятным теплом.       Дом.       Такой родной и одновременно чужой.       Катя с трепетом в сердце вспоминала соседских детишек, с которыми играла в прятки или в казаков-разбойников. Но теперь смех был странно далёким, как будто исходил из глубины самого дома, из каждой трещинки старых стен. Она тянулась рукой к знакомой двери, а её пальцы проходили сквозь холодный воздух — и дом будто бы шептал ей: «Ты здесь не остаёшься».       Лёгкий ветер ворвался через окно, заставив занавески дрожать. Дождь постучал по крыше, создавая ритм, похожий на сердцебиение. И где-то глубоко в груди Кати поселилось ощущение, что этот сон — не просто воспоминание.       Она толкнула дверь ладонью — та с неприятным скрипом открылась. К её удивлению, внутри было совсем не так, как она запомнила. Стены не были покрыты дешевыми обоями, а имели приятный бежевый цвет; потолки без трещин и щелей, а окна — современные пластиковые. Она сделала ещё пару шагов: по её воспоминаниям, там должна была быть кухня, но она наткнулась на пустой стол и лежащую на нём записку.       Катя осторожно наклонилась к записке. Бумага была старая, слегка пожелтевшая, а почерк — её собственный. Сердце сжалось: она точно не писала этого письма.       «Ты идешь по ее стопам », — гласили слова.       Руки у Кати задрожали. В комнате стало холоднее, хотя дождь за окном не усилился. Лёгкий скрип шагов раздался позади, и ей показалось, что кто-то тихо шагает по коридору, будто наблюдает за каждым её движением.       — Кто здесь? — тихо выдохнула она, но ответа не последовало. Только ветер, шуршание занавесок и слабый стук дождя.       Катя сделала шаг вперёд — и пол под ногами едва не прогнулся. Как будто дом жил своей жизнью, подстраиваясь под её страхи. Каждый звук усиливался: капли дождя превращались в удары барабана, скрип половиц — в шаги, а тёмные углы комнаты — в живые тени.       Она попыталась вспомнить, зачем пришла сюда, но память будто размывалась. Лица соседских детей, смех и игры — всё это стало почти нереальным. И только записка лежала перед ней, не двигаясь, как якорь в этом странном мире между прошлым и настоящим.       И тут, в этой давящей черноте возникло бледное лицо Коли, он смотрел на неё пустыми глазницами и говорил синими, обветренными губами:       - Пушкарёва! Пушкарёва, проснись!       И Катя рывком, будто из под воды, вынырнула из своего кошмара. Села на диване, хватала ртом воздух, перед глазами всё расплывалось. Она поднесла трясущиеся пальцы к щеке, почему-то было мокро.       - Пушкарёва, ты в порядке? Катя? Кать? Приди в себя!       "Коля?" - выбилась на поверхность осознанная мысль.       - Пушкарёва, задушишь же! - мягко возмутился Коля, но Катю не отстранил, аккуратно обнимая её, и поглаживая по плечам, - тебе кошмар приснился, да?       - Да, - слабо проговорила она, продолжая обнимать друга.       - Я тут, мы не в кошмаре. - Мягко уговаривал Коля, потом аккуратно ухватил Катино лицо двумя руками и всмотрелся ей в глаза, - Бери себя в руки, Пушкарёва, ты в безопасности. - Закончил ласково, аккуратно отпустил подругу, взял очки с пола и надел на неё.       - Спасибо, Коль, - сипло ответила Катя.       Немного посидели молча, она выравнивала дыхание, собиралась с духом, Коля ждал.       - Это тебя на работе так перепугали, что кошмары теперь снятся? - начал он аккуратно.       Она не знала, что ответить. Нельзя было говрить про ее с Воропаевым сотрудничество, а врать Коле не получится, он это за версту от Кати чуял.       Катерина хотела ответить — и замерла.       Слова застряли где-то между горлом и грудью, как колючий ком. Она смотрела на Колю, но видела не его — перед глазами вспыхнул кабинет, тяжёлый запах дорогого табака, спокойный голос Воропаева и его пристальный, слишком внимательный взгляд.       — Александр Юрьевич…       — Да?       — Меня всё интересует одна деталь всей этой истории.       Воропаев только вопросительно поднял бровь.       — Почему я? То есть я понимаю, что сейчас я самая приближенная особа к Андрею Палычу, но вы же просите меня влиять на его решения. Не лучше ли будет договориться с кем-то из старичков? Всё-таки я не так давно работаю с ним, и даже того доверия, что я заработала, не хватит перекрыть резкое проявление инициативы. Он меня просто не послушает, особенно если это пойдет против идеи Малиновского.       — С чего такая неуверенность в себе?       — Это просто факт. — Катя достала из сумки свою папку и протянула мужчине. — Вот что он с Малиновским придумали на днях.       Александр бегло пролистал бумаги. Его лицо с каждой строкой становилось всё злее, а края бумаги вот-вот готовы были порваться.       — А вот то, что предложила я. — Девушка придвинула свой личный блокнот с уже открытым на нужной странице текстом.       Александр только придвинул к себе атрибут канцелярии и тоже стал изучать его. Пару морщинок меж глаз разгладились, и он одобрительно хмыкнул.       — Я мало что понимаю в модной индустрии… — Пушкарёва перевернула лист. — Но даже я бы такое, откровенно говоря, дерьмо не стала бы носить, не то что покупать.       Воропаев перевёл взгляд с записей на неё.       — Я как только услышала всё это величие экономии, разве что матом их не крыла, но Андрей не дал даже слова вставить — просто впихнул образцы и отправил на эшафот.       — И как на это безобразие отреагировал наш великий и прекрасный?       — На удивление, он один из немногих, кто работает в компании, так что, немного прокричав и покидав образцами, он и предложил брать только основу дешевле. А расчеты ниже… — девушка ткнула пальцем в одну из строчек. — Я делала как раз на основе его слов.       — То есть вы хотите сказать, что даже Милко вас послушался, а Жданов — нет?       — Милко не слушался меня, мы просто нашли самое безопасное решение. — Пушкарёва нахмурилась и невольно сжала кулаки. — Жданов же никого не слушает, кроме Малиновского. Этот… — Катя пыталась подобрать цензурное слово, — индивид очень тщательно промывает ему мозги.       — Именно поэтому я и Павел обратились к вам.       — Павел Олегович в курсе?       — Отчасти. — Александр ещё раз поморщился, а затем отодвинул бумаги. — Но такого даже я не ожидал. — Он тяжело вздохнул и вновь посмотрел на девушку. — Возможно, мне придётся вас умолять.       — Как я уже и сказала, я не…       — Вы — да. — Александр протянул к ней её блокнот. — Вы смогли договориться с Милко и не дать Андрюше воплотить его «гениальный» план в действие.       — Но он же ещё не принял решения.       — Именно.       На секунду в комнате повисла плотная тишина.       — Вы сделали самое важное — не дали ему этого сделать сейчас и принесли мне всё до того, как будет поздно.       Ядовитая улыбка растянулась на его губах.       — Именно это мне и нужно.       Пушкарёва тяжело вздохнула, скрестила руки на груди и стала думать. Просто думать. Она уже сдала босса. Она уже, по собственной воле, выложила грязное бельё на стол к Воропаеву — и только голову Малиновского не принесла на блюдечке. Хотя то, что в бумагах у неё в хранилище, вполне могло за это сгодиться. Но сейчас не о малинах.       Сейчас Воропаев разве что розы над её головой не рассыпает и золотом не окидывает. Он всеми способами показал, что фигура Кати на его шахматной доске — самая желанная. Ему не хватает остроконечного хвоста да пары рогов — и вылитый дьявол с таким же заманчивым контрактом. Катя не считала себя монашкой, но и душу этому… просто этому… отдавать задаром не собиралась.       — Раз так, то и плата за мои потуги будет немаленькая.       Мужчина только кивнул.       — Из основного — это квартира. Мне нужна квартира с минимальной арендой и максимально близко к работе.       — Считайте, что это уже решено.       — И работа.       — М?       — Деньги с вас просить слишком просто. — Катя усмехнулась. — Как только всё это закончится и компания выйдет на стабильное течение, вы, как очень влиятельный и, безусловно, с огромной кучей связей человек, «поможете» мне найти престижную должность. Остальное, что касается рабочих моментов, я пришлю вам по почте.       — Меньшего я от вас и не ожидал.       Мужчина встал из-за стола и протянул руку. И как только Катя хотела пожать в ответ, он перевернул её кистью вверх и оставил лёгкий поцелуй.       — Буду рад нашему сотрудничеству.       Катя только хмыкнула.       Её душа была продана, а поцелуй заменил подпись кровью.       Её грехопадение будет…       Грандиозным.       «Вы да».       Её передёрнуло.       Коля это заметил сразу. Его лицо стало серьёзным — без шуток, без привычного подначивания.       — Кать… — тише. — Что происходит?       Она отвела взгляд. Потёрла ладони о колени — они всё ещё дрожали.       Сказать? Нельзя. — Всё нормально, — выдохнула она автоматически.       Коля фыркнул беззлобно.       — Пушкарёва, я тебя пятнадцать лет знаю. У тебя «всё нормально» звучит как «нас всех скоро посадят».       Она невольно усмехнулась — и тут же сжала губы.       — Это просто работа. Нервов много.       — Работа не снится так, — он мягко покачал головой. — Тебя трясёт.       Катя подняла на него глаза.       — Коль… — голос сорвался, она сглотнула. — Если человек делает что-то… вроде как правильное. Но при этом… неправильно. Это кто он?       Коля нахмурился.       — Это ты сейчас философию разводишь или вляпалась?       Она отвела взгляд.       — А если… если это единственный способ что-то изменить?       Повисла пауза.       Коля медленно сел рядом, ближе. Очень близко. Так, чтобы плечо касалось плеча.       — Катя. Ты же не из тех, кто ради «способа» душу продаёт.       Сердце неприятно кольнуло.       Поцелуй на руке. «Буду рад нашему сотрудничеству». «Вы да».       — А если уже? — почти шёпотом.       Коля резко повернул к ней голову.       — Что «уже»?       Она замолчала.       — Я не знаю, Коль. Я просто… — она нервно сцепила пальцы. — Я, кажется, делаю что-то такое, после чего дороги назад не будет.       Он смотрел на неё долго. Потом вздохнул.       — Тогда сделай так, чтобы хотя бы идти было не стыдно.       Она подняла глаза.       — И ещё, Пушкарёва, — добавил он мягче. — Если вдруг — я рядом. Даже если ты там устроишь апокалипсис.       Она улыбнулась.

***

      — Вы слышали, как Жданов сегодня на Катьку кричал? — тихо, почти шёпотом начала Маша, но в её голосе уже дрожала искра возмущения.              Женсовет, словно единый организм, вновь устроился в туалете — стратегически важной точке офиса, где между зеркалами, холодной плиткой и металлическими сушилками решались вопросы не хуже, чем в переговорной. Здесь каждая могла говорить открыто, не боясь, что её услышат начальники, и всё происходило с особым драматизмом.       — Не «кричал», — мгновенно поправила Маша, опустив голову, чтобы никто не видел её горящие глаза. — Орал. Я из приёмной слышала. Сказал что-то про её «несвоевременные отгулы», будто это преступление.       — А я видела, как она выходила, — тихо, почти шёпотом добавила Пончева. — Белая как стена. Лицо такое напряжённое… И глаза… Они… — она замялась, будто боялась озвучить полную тревогу.       — Вот! — подхватила Амура, делая маленький шаг ближе к зеркалу, чтобы её голос звучал убедительнее. — Я же говорила, что это добром не кончится. Нельзя так на девочку давить. Она и так там за троих пашет, а тут ещё эти крики…       Тропинкина и Светлана синхронно кивнули, почти чувствуя тяжесть слов Амуры. Их взгляды скользнули по зеркальной поверхности, ловя собственные отражения, словно подтверждая: не дело хорошего сотрудника из-за каких-то мелочей так унижать.       — А Малиновский где был? — раздался скептический голос из угла, мягкий, но с оттенком раздражения.       — А Малиновский, как всегда, — пожала плечами Маша. — Сначала шутит, потом исчезает. И даже если бы он хотел вмешаться… его там просто не было.       Повисла пауза, тяжелая и напряжённая. Звуки воды из соседней кабины и тихое эхо шагов по плитке усиливали атмосферу миниатюрного кризисного штаба.       — А Жданов… — голос Светланы стал тише, но приобрёл жёсткость, от которой внутри словно похолодело. — Мужчины почему-то думают, что если повысить голос, цифры начнут слушаться.       — Или женщины, — фыркнула Тропинкина, дернув бровью. В её глазах мелькнуло раздражение, смешанное с лёгкой иронией.       Кто-то невольно поправил причёску перед зеркалом, пальцы дрожали, будто перед этим зеркалом она пыталась удержать баланс между профессиональной маской и внутренним возмущением.       — Я вам так скажу: если он продолжит в том же духе, Пушкарёва либо сорвётся… либо уйдёт, — сказала Амура, и её голос звучал как тихое предупреждение, почти заглушая собственное дыхание.       — Уйдёт? — ахнули почти синхронно несколько голосов, словно от внезапного удара.       — А вы думаете, её в другом месте не «оторвут с руками»? — осторожно продолжила Светлана. — Доведут бедную. Она не выдержит, поверьте.       — Надо с ней поговорить, — наконец решительно произнесла Амура. — Только аккуратно. Чтобы не спугнуть, иначе ещё хуже будет.       — Успокойтесь, дамы, — сухо и спокойно прервала их Ольга Вячеславовна, и поднятая ладонь словно магически остудила всю их горячую энергию. Она медленно прошла мимо девушек, не спеша, каждый шаг выверенный, как будто измеряла дистанцию между ними и реальностью.       Достигнув раковины, она начала методично мыть руки. Каждое движение было размеренным, словно обдуманным не только в смысле гигиены.       — Катенька у нас не из робких, — сказала она тихо, но в голосе слышалась уверенность, которая мгновенно заставила девушек остановиться и прислушаться. — Она не сдастся так просто.       Женщина вздохнула, и этот вздох был больше, чем просто выдох: он нёс в себе годы наблюдений, опыт, понимание того, что значит выдерживать давление начальства.       — Знали бы вы, чего ей стоили разговоры с Милко… — добавила она, слегка поворачивая голову и глядя на девушек через плечо. В её глазах мелькнула смесь уважения и лёгкой тревоги.       Девушки переглянулись. Маша сжала пальцы в кулак, Пончева стиснула губы, а Шура слегка прикрыла глаза, будто стараясь представить то, что скрывалось за простыми словами Ольги Вячеславовны.       В туалете стало тихо, почти слышно, как капли воды стучат по раковине. Атмосфера напряжения постепенно смягчилась, но чувство надвигающейся бури не исчезло — просто теперь оно приобрело новый оттенок: уважение к силе Катьки и осторожное признание того, что в этой борьбе они могут поддерживать её.

***

      Уже десятую сигарету он тушит о край пепельницы и всё ещё не может принять простой, унизительно очевидный факт: Жданов — конченый идиот.       Дым стелется по кабинету, цепляется за тяжёлые шторы, впитывается в кожу, в костюм, в мысли. Александр почти не замечает, как машинально тянется за новой сигаретой. Раздражение не утихает. Оно не вспыхивает — оно тлеет. Медленно. Глубоко.       Всю жизнь они вели эту бессмысленную войну «кто лучше».        Один быстрее бегал, другой писал стихи. Один очаровывал людей лёгкой улыбкой, другой видел этих людей насквозь, разбирал по косточкам их страхи и слабости. Один получил безусловную поддержку родителей — второй научился выживать без неё.       И в этом всегда была разница.       Андрею позволяли ошибаться. Александру — нет.       Их вражда стихла лишь тогда, когда один заполучил сестру другого. Не потому, что они помирились. А потому, что война стала опаснее. Личнее.       Сколько криков слышали стены их домов. Сколько раз они сходились почти в рукопашной. Особенно в тот день, когда Андрей явился просить благословения — как у единственного мужчины в семье Воропаевых. Какая издевка судьбы. Какое унижение.       Александр тогда смотрел на него и видел не соперника — самодовольного мальчишку, который привык получать всё, что хочет. И сестра, и компания— всё будто само ложилось в руки.       Потом были выборы президента. И в копилку поражений Александра легла не только утраченная должность. Хуже было предательство сестры — её лёгкое, почти счастливое «за». Это было не про карьеру. Это било в самое болезненное место — в гордость.       Но даже это можно было пережить.       А потом появилась Пушкарёва.       Не эффектно. Не громко. Без фанфар. Она не входила — она присутствовала. Сначала тихо. Почти незаметно. Тонкая, сосредоточенная, с этой своей аккуратной осанкой и внимательным взглядом.       И именно поэтому он её заметил.       Такой лотерейный билет Жданову не снился даже в самых сладких фантазиях. И он умудрился его бездарно просрать.       Воропаев усмехнулся, медленно выдыхая дым. Его раздражала даже не глупость Андрея — его бесило невежество. Он не понимал, что держит в руках. Не понимал масштаба.       Катерина была не просто добычей. Она была редкостью. Чистым, холодным умом, замаскированным под исполнительность. Желанной — для любого, у кого есть мозги. А Александр себя идиотом не считал.       Сначала — тихая мышка на совещаниях. Потом — случайные столкновения в коридорах. Затем — колкости, сдержанный яд, острые ответы. Она не отступала. Не прогибалась. Она смотрела прямо, будто измеряла.       И вот тогда он понял: хочет её.       Не физически — это слишком просто, слишком примитивно. Он хотел её как игрок хочет сильную фигуру на доске. Хотел её рядом в стратегической партии. Хотел чувствовать этот холодный, ясный расчёт не напротив, а по одну сторону баррикад.       Мысль стала навязчивой.       Он начал аккуратно. Намёк здесь, словечко там. Нервное заикание Киры — и вот уже Павел Олегович сам интересуется делами компании. Александр наблюдал за этим почти с профессиональным удовольствием. Когда через знакомых всплыла информация о «взятках», он не поверил сразу.       Слишком аккуратно. Слишком вовремя.       Он начал копать.       Информация просачивалась медленно, неохотно. Один клиент — скандал, крики о деньгах, которые он уже оплатил. Затем — увольнение «по собственному». И почти мгновенная замена на длинноногую блондинку.       Слишком много совпадений.       Он не был уверен до конца — до тех пор, пока не закинул удочку.       И вот тогда она его удивила.       Не оправдывалась. Не унижалась. Не играла жертву. Она не пыталась вызвать жалость — она предлагала расчёт.       Она знала себе цену. И называла её спокойно. Без кокетства.       Это никак не вязалось с образом послушной серой псинкой, которую она демонстрировала миру. А то, что Жданов доверил ей фактически всю компанию спустя два месяца, говорило только об одном: даже этот слепец почувствовал её масштаб. Но оценить — не смог.       Потом он поплыл.       Её ладони на его лице были не нежностью, а анализом. Томный взгляд — не соблазном, а инструментом давления. Она проверяла, как далеко может зайти. И он позволял — потому что понимал правила игры.       Вторая встреча окончательно расставила всё по местам. Почти полный компромат на начальство. Холодный, профессиональный тон. Ни капли истерики. Только факты. Только цифры. Только условия.       Она оставила взрывчатку и ушла, даже не потребовав письменных гарантий.       Роковая женщина? Нет.       Опасная.       Воропаев был в восторге — тихом, хищном, почти болезненном.       Отчёты, что она принесла, были безупречны в своей обречённости для Жданова. Структура, анализ рисков, прогноз — если верить цифрам, компания уже через несколько месяцев пошла бы ко дну благодаря гениальным идеям Малиновского и слепой вере Андрея.       И он на неё кричал.       Мысль об этом вызывала в Александре почти физическое раздражение.       Даже на одиннадцатой сигарете он не мог отпустить ощущение, насколько дёшево ему досталась такая разрушительная фигура. Она даже накопала на Ветрова — аккуратно, чисто, без лишнего шума.       — Андрей, ты идиот, — тихо произнёс он, глядя в бумаги. — Последний идиот.       Компания держалась не на фамилии. Не на харизме. Не на авантюрах.       Она держалась на Кате.       И в этом была вся горькая, сладкая ирония.       Жданов считал себя стратегом, лидером, победителем. А на деле — всего лишь мальчиком, которому вовремя подставили подпорку. Подпорку в очках и старинном костюме.       Александр медленно провёл пальцем по её подписи внизу страницы.       — Храни вас Бог, Екатерина Валерьевна… — усмехнулся он, и в этом усмешке было больше голода, чем благодарности. — И спасибо за подарок.       Потому что самый болезненный удар по Жданову будет не в кресле, не в совете директоров.       А в осознании, что он собственными руками вытолкнул единственного человека, который держал его на плаву.       И если придёт день, когда Катя встанет по другую сторону — Александр позаботится, чтобы Андрей это увидел.