Охота и приговор

      Утро размыло солнечным золотом и изумрудом листвы по берегам Трезубца. Лес, омытый ночным дождем, веял сырым, пьянящим холодом. Трое всадников в промокших насквозь кожаных дублетах пробирались сквозь чащу, и двое из них — юноши с горящими глазами — безоговорочно подчинялись третьему: чья медно-рыжая коса, тяжёлая от влаги, хлестала по спине, как боевое знамя. Медея Талли, та самая, кого вассалы в былые годы звали Рыжим Солнцем Риверрана, пахла сейчас потом, мокрой землёй и свободой. — Держу пари, моя стрела первой настигнет дичь! — залихватски заявил Оскар, горделиво смотря на старшего брата. Он был самым младшим из детей Талли, и в то же время самым озорным и горделивым. —Если ты умудришься попасть в какого-то зверя, то я признаюсь дурнушке Энн в любви.— Кермит не смог удержаться от того, чтобы не съязвить в ответ младшему. — Тогда спорим, чья стрела будет точнее? — бросила им Медея, и её улыбка была ослепительна и ярка, как вспышка молнии в грозовом небе. — Проигравший чистит всю добычу. — Проиграет Кермит и Энн получит признание в любви от будущего Лорда Риверрана.— парень лягнул своего коня по бокам и помчался впереди старших сестры и брата.              Лес встретил их звенящей, промокшей до последнего листа тишиной. Влажный воздух был густ и сладок, пах гниющими дубовыми листьями, мхом и чем-то неуловимо диким. Солнечные лучи, редкие и косые, пробивались сквозь плотный полог, превращая землю в шахматную доску из света и тени. Каждый звук здесь был слышен так отчетливо, будто мир замер в ожидании: хруст ветки под копытом, тяжелое дыхание коней, отдаленное карканье ворона.       Кермит, сжимая в руках лук, всматривался в чащу с холодной, расчетливой сосредоточенностью азартного игрока. Оскар же, напротив, был нетерпелив и горячен. Он ерзал в седле, и его взгляд метался по опушке, выискивая движение. Проходит мгновение, как краем глаза Медея замечает какое-то движение справа от себя.Вот он, миг тишины, когда тетива натянута, а мир сужен до точки на шкуре убегающего зайца. Только свист стрелы, разрезающей воздух, да глухой удар в цель. Её выстрел был безошибочен. — Ну вот, — со смешанной досадой и восхищением выдохнул Кермит. — Поздравляю, сестра, — Оскар склонил голову, и в этом жесте было то самое, редко являемое уважение, что значило больше всех похвал. — Ты и здесь не оставила нам шанса. — Не огорчайтесь, зато обрадуете Энн сразу двумя любовными одами!, — рассмеялась она, и смех её звенел, как журчание горного ручья . — Ну? Продолжаем охоту?       Стены Риверрана, серые и вечные, вновь приняли её в свои объятия лишь ближе к полудню. В покоях она сбросила тяжёлую, пропахшую дымом костра и потом кожу, смывая с себя последние следы вольного ветра. Тело, ещё помнившее упругость лука и стук сердца коня под собой, облачили в тяжёлое платье из синего бархата, оттенка , со вставками из переливающегося алого шёлка, словно вспышка заката на воде. Лицо в зеркале было бледно и совершенно, как скульптура, сотворенная искусным мастером ; лишь в глубине синих озер глаз таилась неусмиренная буря.       Отец ждал её в тенистом саду, где слышалось пение соловьев и трель сверчков. Его взгляд, уставший и тяжёлый, вмиг посветлел, едва он завидел единственную дочь . — Со стороны Королевской гавани надвигается буря, дочь моя, — начал он, поглаживая тонкую кисть дочери, и параллельно рассматривая столь любимые его покойной женой белые лилии. — Король мертв. Придворные стервятники сбиваются в стаи. Чёрные и зелёные… их распря грозит опалить все Семь Королевств. — Буря приносит не только разрушения, отец, — тихо ответила Медея, беря отца под локоть, она неспешно шла по тропинке. — Она смывает старое, открывая путь новым росткам. Нам нужны не просто союзы. Нам нужна мудрость, чтобы отличить друга от умело-скрывающегося врага. — Мудрость…союзу..— Эльмо Талли тяжело вздохнул, он знал, что разговор им предстоит нелегкий и обязательно огорчит его дочь . — Лорд Маллистер предлагает своего старшего сына тебе в мужья. Воин, из древнего и благородного рода.Это был бы… разумный союз. Он хороший мужчина и не обидит тебя.       Воздух между ними застыл, стал густым и тяжёлым, как свинец. Сердце Медеи, ещё не остывшее от радостей охоты, сжалось, будто в ледяных тисках. — Разумный? — её голос прозвучал тихо, но сапфировые глаза Талли горели истинной, первородной яростью. — По-твоему отдать меня в другой дом, чтобы мой муж запер меня в четырех стенах, заставляя каждый год ему рожать—это разумно!?— девушка еле сдерживалось, чтобы не броситься на горячо любимого отца с кулаками. — Твой долг — обеспечить будущее нашего дома! — голос Эльмо прорвался, . — Твоя любовь к оружию…к охоте … Пора, Медея! Пора стать тем, кем ты должна быть! Я слишком долго спускал твои шалости тебе с рук! — Я и есть та, кем должна быть! — сорвалась она на крик, и в этот миг Медея впервые показалась Эльмо не его маленькой смешливой девочкой, а кем-то другим, чьи слова резали не хуже клинка. В её осанке читалась несгибаемая воля всех речных лордов, что когда-либо стояли на этих стенах. — Я — плоть от плоти твоей, дитя этой земли, я—Талли в конце концов! Ты не можешь избавиться от меня просто выдав замуж! — Я пытаюсь уберечь тебя! Не из ненависти или злобы, а лишь желая тебе добра, пойми ты уже! — крикнул он, и в его глазах мелькнул настоящий, животный страх. Эльмо Талли любил дочь, возможно, даже сильнее, чем он думал и, пусть Боги будут ему свидетелями, порой он проклинал эту любовь.— Наш мир жесток, особенно к женщинам. Твой прадед уже присмерти. Тебе нужна опора на случай…на случай если меня не станет! — Желаешь мне добра? Тогда перестань пытаться запереть меня в клетку! — бросила она в ответ, и её слова повисли в воздухе, острые, как осколки стекла.              Медея развернулась и ушла, не оглядываясь, оставив отца одного в тишине безмолвного сада, а щеки обжигали слёзы, горячие и солёные, стягивая бледную кожу. Её шаги отдавались эхом в узком тёмном проходе, ведя её не в будуар, а в ту самую, сокровенную комнату, где среди пыльных фолиантов и глиняных горшков с засушенными травами зрело её тихое, безжалостное оружие — знание, тёмное и безмолвное, которое однажды станет её настоящей властью. Властью, что не просила разрешения и не признавала запретов.