Часть 2. Фальшь и искренность

      Михась вошел в комнату, в которой поселилась Аня. Оглядел скромную обстановку и… Увидел вот это! В комнате!       — А это что за хуйня на ножках? — спросил он.       — Чакки, — ответила Аня. — Чихуахуа.       — Да никто не спорит, что это хуйня, — сказал Михась. — А хули она в доме?       Аня удивленно посмотрела на Михася.       — Место собаки — на улице на цепи, — продолжил Михась. — Или эта хуйня в доме, потому что ее любой нормальный кот загрызет?       — Да, — подтвердила Аня.       Михась растерялся. Мало ли, зачем могла понадобиться Ане «эта хуйня на ножках» — вдруг она ее завела ради опытов. На ветеринара же, как-никак, учится.       — Вернешься домой — будешь коров лечить? — решил сменить тему Михась.       — Нет, у меня профиль на котах и собаках, — ответила Аня.       — Да тебя и с таким хреновым профилем на ферму должны будут взять, — попытался утешить несчастную дуру, которую не взяли на нормальный профиль учебы, Михась. — Все равно работать некому. Кто будет в диплом смотреть?       — Я открою в нашей деревне ветеринарку, — сказала Аня. — Буду лечить котов и собак.       — А кто тебе будет платить деньги? — не понял Михась.       — Люди, — ответила Аня.       Михась оторопел. Помолчал. Потом спросил:       — То есть, того кота, которого дед пристрелил, ты считаешь, он бы понес к тебе, чтобы заплатить тебе деньги, чтобы ты его вылечила?       — Да, — ответила Аня. — Чтобы не пристреливать кота и не везти его в райцентр, можно было бы отнести ко мне.       — И сколько он бы тебе заплатил? — продолжил Михась.       — Если с лекарствами, то около тысячи, — сказала Аня.       Михась снова замолчал. По-видимому, город жестоко портил всех, кто в него попадал.       «Бедняжка, с ума сошла», — подумал он и решил пока что ничего не говорить.       «Эта хуйня», как убедился Михась в первые же дни, была пропитана фальшью насквозь. В отличие от него, искреннего Михася, который всегда говорил только правду. Когда Аня выводила «эту хуйню» на улицу на поводке, «хуйня» смела лаять на больших собак, хотя должна была бы и понимать, что «такому мелкому недоразумению» стоит слиться с землей и стать невидимой, чтобы не стать чьей-нибудь закуской.       «Эта хуйня» смела залазить на руки Ани, на кресло, на диван. А Аня не просто не сгоняла ее пинками или хотя бы простым шуганием рукой — не позволяла Михасю достаточно осторожно спихивать на пол «это недоразумение».       — Ты же все равно на диван хотел сесть, — сказала Аня.       — Собака не может сидеть выше хозяина, — ответил Михась. — Собака должна знать свое место в стае. И в этой стае есть вожак, есть второй член стаи, а есть подчиненный. Хозяин ест всегда первый, да ты должна хотя бы сделать вид, что ешь из ее миски и только после этого позволять ей приступить к еде.       Однако когда в первую же ночь они легли на один диван, а «эта хуйня» залезла к хозяйке, Михась не выдержал:       — Вот это чмо, которое грязными лапами хер знает где шастало, и на постельное белье? Анька, ты не ебанулась тут часом? Не хочешь, чтобы дворовые собаки его разорвали на куски — хер с ним, не гони на улицу, но спать оно должно в дальнем углу. А, не знаю, станем мы мужем и женой, захотим поебаться — а оно будет в этой же кровати лазить? А случайно раздавим — ты же явно потом плакать будешь, что животина нахер подохла!       — Мы сегодня никого не раздавим, — ответила Аня.       — Да ты ему места оставила чуть ли не треть дивана! — продолжил Михась. — Диван — он для людей, для нас с тобой! А вот этому недоразумению брось тряпку, если так жалеешь, и пусть оно на тряпке спит.       — Спокойной ночи, — произнесла Аня и больше не сказала ни слова.