Глава 32. Мизинец

Место действия: поместье Фридлихов, Стены Сина Год: 845 Время: четыре дня назад, день смерти маркграфа Вильгельма Стена Мария пала. По любым разумным меркам это означало конец света — или нечто настолько к нему близкое, что разница едва ли имела значение. Крупнейший из трех концентрических рубежей человечества оказался пробит, и все население людского анклава в одночасье оказалось зажато на крошечном осколке прежней территории. Повсюду царила паника. Повсюду правила неопределенность. В Стену Роза хлынули беженцы, и их поток истощал последние ресурсы, которыми располагали здешние земли. Вопрос о том, что будет дальше, завис над людьми подобно грозовым тучам, готовым вот-вот разразиться бурей. В Стене Сина ничего этого видно не было. Киётака сразу это подметил. Самый богатый округ, расположенный ближе всего к центру и дальше всего от пролома, продолжал жить своей обычной жизнью. Разумеется, последствия наступят, это лишь вопрос времени. Стена Мария служила главной житницей; потеря этих земель означала гибель скота, нехватку молока и прочих базовых продуктов, которые питали всю продовольственную цепочку вплоть до столов знати в Сине. Он видел приближающийся дефицит так же отчетливо, как видят приближение шторма — по медленно растущему давлению на самых окраинах линий снабжения, которое пока просто не докатилось до центра. Но это была проблема будущего. Сегодня Киётака развозил выпечку. Поместье Фридлихов занимало внушительную площадь почти в самом сердце Сины, и значимость этого рода определялась далеко не только размерами их дома. Семья контролировала торговые пути, пронизывающие все три Стены — логистическую паутину, в которую еще недавно входили обширные владения на территории Стены Мария. Теперь этих владений не стало. И все доходы, что текли оттуда, надо полагать, иссякли. И тем не менее заказ из кухни Фридлихов прибыл точно по расписанию, ровно в том же объеме, что и всегда, без малейшего намека на то, что в мире что-то изменилось. Возможно, упрямство. Или расчет. Киётака не знал, да и какое ему дело — его работа заключалась в доставке выпечки, а не в проверке чужих семейных счетов. Он остановил повозку на хозяйственном дворе позади особняка, где кухонная дверь выходила на небольшую погрузочную площадку, и уже потянулся за накладными, когда его окликнул знакомый голос. — Киётака! Вот ты где. Людвиг фон Фридлих легко пересек двор, и на его лице играла привычная непринужденная улыбка. Он не был одет для официального приема — простой дублет, засученные рукава; вид молодого аристократа, который отвлекся от своих дел и вышел на улицу, даже не подумав взглянуть в зеркало. — Как поживает мой друг в этот прекрасный день? — спросил Людвиг, пристраиваясь рядом, пока Киётака спрыгивал с повозки. — Все в порядке. — Киётака достал бумаги и перо, протягивая их юноше. — Обычный рейс. — Рад слышать. — Людвиг забрал вещи и размашисто, с вензелями расписался на листе. — Надеюсь, этот заказ не показался вам слишком тяжелым, учитывая… — он неопределенно махнул рукой в воздух, — …все остальное. Киётака покачал головой. — На самом деле работать стало даже проще. Людвиг оторвал взгляд от бумаг, слегка приподняв бровь. — Многие семьи, которые обычно у нас закупались, урезали расходы, — продолжил Киётака. — Берут меньше. Отказываются от постоянных заказов. Так что повозка теперь легче. Что-то в лице Людвига изменилось — неуловимо, лишь едва заметно сжались губы. Мимолетное понимание отразилось в его глазах, но он тут же вернул себе прежнее самообладание. — Хм. Полагаю, это логично. — Он вернул накладные. — Падение Марии стало… большим потрясением. Для всех нас. Позади них из кухонных дверей начали выходить слуги, принимаясь за разгрузку товара, предназначенного для дома. — Все в порядке? — спросил Киётака. — Я имею в виду вашу семью. Людвиг рассмеялся, но смех вышел чуть более нервным, чем обычно. Его взгляд на секунду метнулся к слугам, которые как раз тащили ящики с яблочными слойками к дверям кухни. — Ну… честно говоря, не мне об этом рассуждать. Я мало что знаю. — Он виновато пожал плечами. — У отца наверняка есть какой-то план. Как и всегда. — Этот план включает в себя поедание огромного количества слоек? Людвиг так и прыснул со смеху — искренне, во весь голос, да так громко, что один из слуг даже обернулся. Он хлопнул Киётаку по плечу, отчасти ради выразительности, отчасти, похоже, просто для того, чтобы удержаться на ногах от смеха. — Честно? Я бы от него такого ожидал. — Он все еще улыбался, выпрямляясь, и понизил голос до заговорщического шепота. — Но, эм… пусть это останется между нами, ладно? Если бы отец услышал, как мы тут перемываем ему косточки, он бы из нас обоих сделал начинку для пирогов. — И какой же выпечкой стали бы вы? Людвиг с притворной серьезностью задумался, потирая подбородок. — Шоколадным эклером, пожалуй. Утонченным. Изысканным. — Шоколад — это дорого. — Редко, — поправил Людвиг, расплываясь в еще более широкой улыбке, — но невероятно восхитительно. Киётака едва заметно нахмурился, и эта гримаса, кажется, привела Людвига в совершенный восторг. Он снова рассмеялся, еще сильнее, и с неприкрытым весельем указал на лицо собеседника. — О, это просто… видел бы ты себя сейчас. Это бесценно. Абсолютно бесценно. Киётака вздохнул. За следующие несколько минут последние ящики были сняты с повозки; позади него осталась лишь пустая телега, закрепленная за этим конкретным домом. — Мне пора ехать. — Конечно, конечно. — Улыбка Людвига стала мягче и теплее. — Доброго пути. И береги себя там, хорошо? В последнее время вокруг как-то неспокойно. — Вы тоже. — Киётака взобрался обратно на козлы и подобрал вожжи. — Удачи в учебе. — Она мне пригодится, — с легкой грустью отозвался Людвиг и отступил на шаг, давая повозке место для разворота. Киётака вывел телегу через хозяйственные ворота на дорогу, что вела прочь от стен поместья, и ни разу не обернулся. А вот Людвиг обернулся. Он еще долго стоял на заднем дворе после того, как телега скрылась из виду, глядя на пустые ворота с той странной неподвижностью, которая совершенно не вязалась с его обычной легкой энергетикой. Когда повозка уехала достаточно далеко — когда смотреть стало уже не на что, — он повернулся и направился обратно к дому, засунув руки в казакин. На его губах играла слабая улыбка. Не та широкая, открытая усмешка, что была минуту назад. Скорее это выражение лица, если бы кто-то присмотрелся повнимательнее, напоминало облегчение. Но никто не присматривался. Ему и в голову не могло прийти — ни на секунду, ни в качестве мимолетной мысли, — что кто-то в доме Фридлихов способен убить собственного господина. Вильгельм фон Фридлих, конечно, был фигурой внушительной, но впечатление он производил отнюдь не жестокого или неуравновешенного человека. От него исходило нечто сродни непреклонной тяжести — аура власти и абсолютного профессионализма, которую Киётака узнал инстинктивно, ведь уже сталкивался с чем-то подобным раньше, совершенно в другой жизни. Хорикита Манабу держался точно так же. Таких людей не убивали собственные слуги. Такие люди сами были этим домом. И именно поэтому мысль о том, что кто-то лишил маркграфа жизни, а затем привязал это преступление к имени Киётаки — сделав его подозреваемым среди всех возможных кандидатов, — казалась ему абсолютно лишенной смысла. Если, конечно, у того, кто это совершил, не было мотивов, не имеющих со смыслом ничего общего. На кухне пахло сливочным маслом и жженым сахаром. Людвиг стоял у длинного разделочного стола, пока мимо него сновали слуги, и разглядывал ряды выпечки с чувством, в котором читался не столько осмотр, сколько… Пожалуй, легкая тоска. Именно это слово подходило лучше всего. — Мы сможем сохранить все это свежим к сегодняшнему ужину? — спросил он, обращаясь в пустоту. — Особенно те, что с кремом. Они испортятся, если здесь станет слишком жарко. — Мы со всем разберемся, мой лорд, — отозвалась одна из кухарок, не отрываясь от работы. Людвиг принял этот ответ коротким кивком и потянулся к одной из небольших булочек у самого края блюда. Он откусил кусочек, прислушиваясь к своим ощущениям. В самом центре стола лежали те самые яблочные слойки, покрытые глянцевой глазурью и еще хранившие слабое тепло недавней доставки. Он долго смотрел на них, после чего принял решение. — Будьте добры… — Он указал на слойки. — Одну из этих на тарелку, пожалуйста. Ближайшая служанка на автомате потянулась к блюду, но затем осеклась. — Мой лорд, если вы хотите, чтобы её отнесли наверх, мы можем приказать кому-нибудь… — Я сам отнесу. — Он взял из её рук маленькую тарелку. — Спасибо. Кухонные работники обменялись быстрыми взглядами, после чего вернулись к своим делам, а Людвиг покинул кухню. Кабинет его отца находился на верхнем этаже, окнами на восток — так, чтобы ловить утреннее солнце, встающее над поместьем. К этому часу свет уже ушел от окон, и комната освещалась лишь свечами. Именно такой полумрак его отец и предпочитал для работы. Однажды он обронил, что прямой солнечный свет только мешает читать документы. Людвигу тогда было лет девять, не больше. Он до сих пор помнил эти слова, потому что за подобные крупицы информации приходится цепляться, когда ничего другого от человека не получаешь. Дверь кабинета была заперта. Изнутри доносился едва слышный скрип пера. Он постучал. — Отец. Это Людвиг. Я кое-что принес тебе. Скрип пера продолжался еще секунду, затем стих. Воцарилась тишина — не та, что бывает в пустой комнате, а тишина человека, который принимает решение. Людвиг уже давно научился распознавать этот безмолвный ответ. Он стоял в коридоре с тарелкой в руках и больше ничего не говорил, поскольку лишние слова здесь редко шли на пользу. —… И снова ничего. Ни ответа, ни отказа. На языке его отца это, должно быть, означало «жди». И он ждал. Людвиг фон Фридлих еще в глубоком детстве понял — он не смог бы назвать точный момент, — что внимание отца представляет собой крайне ограниченный ресурс, который почти целиком уходит на другие вещи. Поместья. Торговые пути. Политическая машина столицы, требовавшая постоянного контроля и приносившая плоды, которые измерялись влиянием, но никак не человеческим теплом. Именно это поглощало Вильгельма фон Фридлиха без остатка, а то немногое, что оставалось после, распределялось в виде приказов, выговоров и редких слов сухого одобрения. Но среди всего этого никогда не было места тому, что называют семьей. Людвига воспитывали гувернеры. Его жизнь определялась строгим расписанием. Отец появлялся лишь изредка — на званых ужинах или по важным поводам, — и Людвиг научился ценить эти мгновения, всегда оставаясь наготове. Он искал вещи, которые нравились отцу, чтобы преподнести их в нужный момент, ведь удачное время рядом с Вильгельмом фон Фридлихом было узким окном возможностей: ты либо успевал его заметить, либо упускал навсегда. Яблочные слойки были как раз одной из таких вещей. Людвиг догадался об этом в тринадцать лет. — Войди. Он толкнул дверь. В кабинете все оставалось в точности таким же, как и всегда. Стопки документов лежали с безупречной аккуратностью человека, твердо знавшего, что беспорядок на столе означает беспорядок в голове. Вильгельм фон Фридлих восседал за этим монументом — с прямой спиной, неподвижный, погруженный в чтение очередного отчета. «Прилежный» — пожалуй, лучшее слово, чтобы описать его отца. При появлении Людвига он поднял глаза. Его взгляд тут же переместился на тарелку. Брови мужчины едва заметно поползли вверх. — Поставь на край, — произнес он. — Я займусь этим позже. Людвиг пересек комнату, оставил тарелку на приставном столике, после чего выпрямился и замер в ожидании. Уходить без позволения в присутствии этого человека не дозволялось никому. Вильгельм уже вернулся к своим бумагам. Лицо отца в минуты покоя было точно таким же, каким Людвиг помнил его всю жизнь — собранным, угловатым, застывшим в выражении вечной оценки, не предполагавшей никакого сближения. В нем не было тепла. Впрочем, и жестокости тоже. Это напоминало созерцание каменной кладки старого здания снаружи. Надежно. Непоколебимо. Людвиг стоял у столика и ждал. — Есть вещи, о которых тебе надлежит знать, — заговорил Вильгельм, не поднимая головы. — В ближайшие недели от тебя потребуется присутствие на нескольких встречах. — Да, сэр. — Ты будешь сопровождать меня. — Перо скользнуло по бумаге. — Это не обсуждается и это не просьба. — Я понимаю. — Хорошо. Страница перевернулась. — Ситуация со Стеной Мария повлекла за собой непредвиденные трудности для долгосрочных позиций нашего дома. Никто не мог этого предвидеть. — Это не звуки раскаяния или признания ошибки. — А это значит, что некоторые процессы, которые могли бы идти своим чередом, теперь необходимо ускорить. Людвиг промолчал. Он уже чувствовал, к чему клонится разговор. — В скором времени ты возьмешь жену. Помолвка не обязательно должна состояться завтра, но процесс начинается прямо сейчас. — Мужчина отложил один документ и без паузы придвинул к себе другой. — Ты сделаешь ей ребенка — наследника, лучше нескольких, и продолжение нашей династии будет обеспечено независимо от того, какие еще потрясения принесет эта катастрофа. Это ясно? —… Да, сэр, — ответил Людвиг. — Хорошо. Юноша повернулся, собираясь уходить — разговор по всем признакам подошел к концу, внимание отца привычно переключилось на следующие задачи, — но стоило ему сделать ровно один шаг к двери, как голос мужчины заставил его застыть на месте. — Разве я давал понять, что ты свободен? Людвиг остановился. — Н-нет, сэр. Я… прошу прощения. Я подумал… — Ты подумал. — Вильгельм впервые с момента появления сына поднял на него взгляд, и сказать, что в нем читалось разочарование, было бы слишком слабо. — Постарайся усвоить правила приличия до того, как мне придется вывести тебя в свет, Людвиг. Подобное поведение не красит никого из нас. — Да, сэр. Простите мне эту оплошность. Вильгельм смотрел на него еще какое-то время, словно проверяя, насколько искренне звучат извинения, после чего вновь опустил глаза к бумагам. — Мне известно, что в последнее время ты привлек внимание нескольких видных молодых особ, — произнес он тем же тоном, каким говорил обо всем на свете — то есть без какого-либо тона вообще. — Если какие-то из этих связей могут послужить нашей цели, развивай их. Все сразу, если потребуется. — Все сразу… Чувство юмора у отца порой бывало жестоким. — Старшая дочь семьи Райсс — очевидная цель для наших амбиций. Брак с этой фамилией обеспечит наше положение на поколения вперед. — Перо продолжало свой ход. — Мне также известно, что каждый благородный дом в Сине пытается сделать то же самое, что существенно снижает наши шансы. Тем не менее действуй в этом направлении. Будь полезен их интересам. Людвиг замер, не шевелясь. — На этом все. — Скрип пера не прекращался. — Приготовься к вечернему ужину. Выгляди подобающе. Я не потерплю, чтобы за моим столом сидел человек, словно явившийся с улицы. — Страница перевернулась. — Не позорь себя. Не позорь этот дом. — Да, сэр. — Свободен. Дверь закрылась за его спиной с негромким, но отчетливым щелчком. Людвиг постоял в коридоре, невидящим взором уставившись в пространство перед собой. Затем он пошел. Без определенного темпа. Пока без конкретной цели, просто переваривая разговор, который оказался в точности таким же, как и все предыдущие: порция указаний выдана, принята к исполнению и закрыта. Сиди. Слушай. Принимай приказы. Уходи. Возвращайся, когда позовут. Не смей действовать сам. Не смей думать своей головой. Выгляди прилично. Будь полезен. Будь продолжением рода. Не Людвиг. Не сын. Просто следующий пункт в списке вещей, требующих управления. Он всегда это знал. Это уже очень давно его не удивляло. Не удивило и сейчас. На конце коридора он свернул за угол и продолжил свой путь. Это был их последний разговор. Ни один из них, конечно, об этом не догадывался. Но в этом и заключается особенность последних разговоров — они почти никогда не предупреждают о себе заранее. Они просто случаются, а потом все заканчивается, дверь закрывается, и больше ничего нет. Сиди там. Принимай приказы. Уходи. Исполняй. Возвращайся по звонку. Вот кем они были друг для друга. Не отец и сын. Просто человек, который отдает приказы, и тот, кто их выполняет. А между ними — дверь, которая всегда, в каком-то смысле, оставалась запертой. Ужин начался строго по расписанию. Длинный стол был накрыт с той сдержанной роскошью, которую в доме Фридлихов считали уместной и скромной при нынешних обстоятельствах — блюд, конечно, подали меньше обычного, но еды все равно было больше, чем большинство жителей Стены Роза видели за неделю, не говоря уже о беженцах, ютившихся сейчас во временных убежищах у этой самой Стены. Людвиг сидел во главе стола. Весь вечер он то и дело бросал взгляды на дверной проем. Юноша надеялся, что это выглядит как вежливое ожидание хозяина, а не как то, чем это являлось на самом деле — нарастающей тревогой, которую ему приходилось раз за разом прятать за привычным самообладанием. Отец задерживался. Вильгельм фон Фридлих, насколько помнили все присутствующие, не опаздывал никогда. Пунктуальность была для него не столько добродетелью, сколько базовым требованием к любому разумному существу, и к себе он относился с той же беспощадной строгостью, что и к остальным. Прибывших гостей уже поприветствовали, рассадили по местам, подали первое блюдо, и в зале вовсю велась непринужденная беседа, а кресло по правую руку от Людвига по-прежнему пустовало. — Лорд Людвиг, — обратилась к нему одна из гостей, пожилая дама. — Присоединится ли к нам ваш отец сегодня вечером? — В последнее время мой отец по уши погряз в делах, — ответил Людвиг, демонстрируя легкую, отрепетированную улыбку. — Учитывая все, что происходит на Стенах. Уверен, он скоро… — Это довольно необычно, вам не кажется? — Другой гость, мужчина, в котором Людвиг узнал давнего делового партнера отца, со слабым нажимом опустил свой бокал на стол. — Вильгельм всегда трепетно относился к присутствию на приемах, когда у него гости. Даже в самые тяжелые времена. Помню кризис с неурожаем несколько лет назад — он считал своим долгом лично приходить на каждый ужин всю неделю, просто чтобы успокоить людей в этой комнате. Мужчина сделал короткую паузу, прежде чем продолжить. — Может, он слишком переутомляется на работе? Не хотелось бы думать… — Уверен, ничего страшного не произошло, — произнес Людвиг, хотя в груди у него неприятно сжалось. — Позвольте мне пойти и проверить, как он. Прошу прощения за задержку. Он уже наполовину поднялся со своего места, когда дверь в дальнем конце зала с грохотом распахнулась. В помещение влетела служанка. Она задыхалась, а её лицо было бледным до такой степени, что тихий ропот голосов за столом тут же оборвался. Казалось, она вот-вот закричит — её рот приоткрылся, готовый выдать нечто ужасное, — но девушка вовремя взяла себя в руки, с трудом сглотнула и почти бегом бросилась через всю комнату. Она подбежала к Людвигу и, наклонившись к самому уху, что-то прошептала. Юноша оцепенел. Затем он сделал медленный, глубокий вдох. Его руки дрожали, но он не мог позволить никому это заметить. — Передай это Военной полиции, — тихо сказал он служанке. — Сейчас же. Немедленно. Она кивнула и поспешно скрылась за дверью. Людвиг повернулся к столу. Каждая пара глаз в комнате была устремлена на него. — Я вынужден просить всех вас покинуть этот дом, — произнес он. Его голос прозвучал куда тверже, чем можно было ожидать в такой момент. — Пожалуйста, уходите прямо сейчас. В зале тут же поднялся встревоженный гул голосов. — Лорд Людвиг, что… — Все в порядке? На вас лица нет… — Что случилось? — Это ради вашей собственной безопасности, — произнес Людвиг, повысив голос ровно настолько, чтобы перекрыть шум, но не сорваться на крик. — Мне очень жаль. Знаю, это звучит внезапно, и знаю, что вы еще не закончили трапезу — я прикажу слугам собрать вам провизию в дорогу, обещаю, голодным никто не уедет. Но мне нужно, чтобы все немедленно покинули поместье. Гости переглянулись в замешательстве, но авторитета в его голосе — каким бы натянутым тот ни был изнутри — оказалось достаточно, чтобы послышался скрежет отодвигаемых стульев. Слуги бросились помогать с плащами. В считаные минуты зал опустел, а голоса гостей растаяли в глубине коридора испуганными, растерянными отголосками. Если бы кто-то наблюдал за происходящим по-настоящему внимательно — так, как мало кто смотрит на хозяина дома, будучи гостем, — он бы заметил, что руки Людвига, сцепленные за спиной во время дежурных прощальных поклонов, ходили ходуном. Но масштаб обрушившегося на него известия был слишком велик, чтобы осознать его здесь, посреди обеденного зала, полного людей, которые ждали от него утешения, в то время как у него самого не осталось на это никаких сил. Его отца нашли мертвым в собственном кабинете. Два часа спустя в поместье полным составом прибыла Военная полиция. При обычных обстоятельствах смерть главы одного из самых влиятельных домов Стены Сина повлекла бы за собой мгновенное и пристальное внимание — целое подразделение, лучшие следователи Стен, реакция, подобающая статусу маркграфа. Но времена были далеки от обычных. Падение Стены Мария до предела истощило все внутренние структуры армии. Ресурсы, которые при ином раскладе были бы брошены на поместье Фридлихов, сейчас уходили на организацию эвакуации, распределение потоков беженцев в Стене Роза и поддержание порядка в наспех созданных лагерях, которые обустраивались без всякого подобия плана. И все же. Некоторые ситуации даже в разгар катастрофы требовали немедленного вмешательства вопреки общему кризису. И смерть маркграфа — человека, чье влияние пронизывало всю торговую инфраструктуру трех Стен, — относилась именно к таким делам. Следователи ходили по кабинету с осторожной, привычной дотошностью людей, прекрасно понимавших, что это дело еще долгие месяцы будет разбирать по косточкам каждая заинтересованная сторона в Сине. Вместе с ними в комнату вошли лекари, осматривавшие тело, саму комнату и недописанные письма, по-прежнему лежавшие на столе, за которым Вильгельм работал, когда с ним случилось то, что случилось. Вывод, когда его наконец озвучили, оказался однозначным. Вильгельм фон Фридлих скончался от сердечного приступа, вызванного внезапным, резким скачком кровяного давления — скачком, который при нормальных физиологических условиях просто не происходит сам по себе. Проводившие осмотр врачи установили, что причиной стало химическое воздействие. Что-то, что попало в организм с пищей. Что-то, сделанное намеренно. Маркграф умер не от естественных причин, не от переутомления на работе и не по одной из тех простых причин, за которые хватались перепуганные слуги в первые часы после обнаружения тела. Его отравили. А это означало, без всяких сомнений, что его убили. В последующие дни Военная полиция первым делом переключила свое внимание на домашнюю прислугу. Каждого слугу, каждого повара, каждого конюха, который хоть как-то приближался к еде или питью Вильгельма в часы перед его смертью, допрашивали с пристрастием и перепроверяли с той особой тщательностью, что береглась для дел, которые начальство не позволит оставить нераскрытыми. Каждого из них в итоге оправдали. В результате у следствия остался ровно один путь: двигаться назад по цепочке всего, что попадало в поместье в тот злополучный день. Поставки. Заказы. Выпечка, которая прибыла в тот самый полдень на повозке юноши с непримечательным лицом. Юноши, который, к своему несчастью, располагал слишком удобной возможностью остаться без присмотра на кухне незадолго до последней трапезы маркграфа. Юноши, чье выражение лица при допросе первыми же явившимися за ним жандармами оставалось абсолютно, подозрительно непроницаемым. И обвинения, которые начали обретать форму, были отнюдь не шуточными. Стул, на котором он сидел, явно не создавался для удобства. В этом Киётака усматривал совершенно отчетливый умысел. Насколько он мог судить, с начала времен подобные допросные проектировались с одной целью — заставить людей почувствовать себя именно подозреваемыми, коими они и являлись. И тот, кто занимался этой комнатой, определенно справился со своей задачей на отлично. —… Санес сидел напротив него. — Давайте пройдемся по этому еще раз, — заговорил Санес. — Доставка в поместье Фридлихов была осуществлена во второй половине дня. Вы общались с несколькими слугами у входа на кухню. Вы находились на территории поместья в течение… — он заглянул в лежащую перед ним бумагу, хотя Киётака подозревал, что тот и так знал цифру назубок, — …примерно сорока минут. — Ближе к тридцати пяти, — поправил Киётака. Перо Санеса заскрипело по бумаге. — Тридцать пять минут. За это время выпечка была разгружена, а накладные подписаны. — Мужчина поднял взгляд. — Где вы находились в ночь смерти маркграфа? После того как доставка была завершена. — В дороге, — ответил Киётака. — Мне нужно было развезти остальные заказы перед возвращением в пекарню. После этого я отправился домой. — Кто-нибудь может это подтвердить? — Владелица пекарни, Эвелин. И семьи, которым я привозил заказы позже. Я могу предоставить их имена и адреса. Санес записал это без какой-либо видимой реакции, что не дало Киётаке ровным счетом никакой полезной информации. — Лекари, осматривавшие маркграфа, обнаружили вещество, вызывающее искусственный гипертонический криз, — без паузы перешел к делу Санес. — Вещество попало в организм через пищу. То, что теоретически могло быть добавлено во время приготовления еды. — Он отложил перо. — Вы знали о яде? Вопрос прозвучал, и Киётака, разумеется, зафиксировал его. Однако… Одновременно с этим он уловил кое-что еще. Кто-то находился совсем рядом. Возможно, позади него или сбоку, где тени густо ложились на стену возле самой двери. Здесь присутствовал кто-то, кто не соизволил представиться. Кто-то, кто слушал этот разговор совсем иначе, нежели Санес с его сухой административной фиксацией фактов. Этот некто ловил каждое слово с куда большей личной вовлеченностью, с огромным интересом ожидая, что именно Киётака ответит на этот конкретный вопрос. — Киётака Аянокоджи. Голос Санеса опустился подобно тяжелой ладони на стол, выдергивая его из мыслей обратно в реальность. Киётака посмотрел на сидящего напротив человека. — Нет, — произнес он. — Я ничего не знал о яде. Киётака мгновенно и отчетливо осознал — и с этим уже ничего нельзя было поделать, — что его ответ оказался скверным. Не потому, что это была ложь — он действительно ничего не знал, — а потому, что слово «нет» слетало с губ любого виновного. И произнести его после столь заметной, пускай и короткой паузы, последовавшей за вопросом об орудии убийства, означало намертво засесть в голове следователя. Подобные вещи остаются там надолго после завершения допроса. Просчет. Санес какое-то время смотрел на него. Эта пауза сама по себе давила не хуже тисков, но затем напряжение спало. Санес вновь подобрал перо и задал еще несколько вопросов — дежурные вещи, уточнение деталей, сверка времени, имен и географии маршрута доставки. Киётака отвечал на каждый пункт исчерпывающе и без колебаний, что было единственно верной и, по сути, единственно доступной ему сейчас моделью поведения. В конце концов Санес отложил пишущий инструмент в сторону. — Вас отпустят под подписку, — произнес он, — до завершения нашего расследования. — Я понимаю. — Но я хочу, чтобы вы четко уяснили одну вещь. — Санес сцепил пальцы в замок на столе. — Временное освобождение — это не оправдательный приговор. Обвинения, которые мы рассматриваем, остаются в силе. Убийство дворянина. Хранение и применение запрещенного яда. Преступление против знати. Государственная измена. — На последнем слове он сделал весомую паузу. — Сегодня им не дадут официальный ход. Но это произойдет в будущем, если вы не сможете предоставить достаточных доказательств своей непричастности. Вы понимаете, о чем я говорю? — Да, — ответил Киётака. — Хорошо. С него сняли наручники. Стражник, который не проронил ни слова и ни разу не взглянул на него, вывел его к наружной двери здания. Затем створка распахнулась, и перед ним раскинулся вечерний город. Он стоял на каменной ступени и не шевелился. Улица перед ним тонула в тишине — редкие фонари, медленно проезжающая вдали повозка, особое безмолвие округа, погружающегося в ночь. Обычные звуки. Обычный воздух. Он поднял глаза. Это небо укрывало его уже почти два года. Когда-то он оказался под ним, совершенно дезориентированный, лишенный всякого контекста, и тогда тоже смотрел вверх — он помнил это. Пытался отыскать хоть что-то знакомое в рисунке созвездий и обнаруживал, что даже звезды здесь были какими-то неправильными. Он действительно очутился в другом мире. Это небо оставалось над ним, пока он по кирпичику строил здесь свою жизнь. Работа. Дом. Странное, нелепое и по большей части случайное скопление людей, за которых он в итоге взял на себя ответственность. Два года кропотливого, расчетливого созидания — шаг за шагом, связь за связью, где каждый выбор подчинялся одной простой цели: оставаться в безопасности, не высовываться и держаться подальше от вещей, способных его погубить. А чуть поодаль, там, где небо должно было продолжаться, вместо него высилась Стена Сина. Он пристально всматривался в нее. Стене было плевать на все его усилия. Она разрезала небо пополам, словно второй половины никогда и не существовало, будто вселенная заканчивалась прямо здесь, и вопрос о том, что находится за ее пределами, просто не имел права на существование. Его свобода превратилась в узкий коридор. Его безопасность зависела от умения не выходить за его рамки. Его жизнь, его цели, то тихое существование, на создание которого ушло два года — все это умещалось внутри этих Стен, существуя лишь до тех пор, пока здешние силы позволяли этому быть. В одном кармане у него лежала подписка подозреваемого, в другом — список обвинений, которые могли пустить в ход в любой момент. А над головой раскинулось все то же небо, на фоне которого точно так же, как и всегда, высилась Стена. Он продолжал смотреть. Стена не даровала ему свободу. Она не признавала его правоту. Она безмолвствовала, потому что была лишь камнем, а камни не умеют говорить. Когда-то он хотел, чтобы стен вокруг него было больше. Он помнил эту мысль. Больше изоляции, больше слоев, больше дистанции между собой и тем, что могло до него дотянуться. Надо же, о чем думал. Он еще какое-то время постоял на ступени, разглядывая серый камень, разделивший небосвод. В конце концов он выдохнул. Затем он сошел на мостовую и направился к дому, а Стена осталась на своем месте — там, где стояла всегда и где будет стоять вечно. Если бы только эти стены могли заговорить и рассказать ему, в какой именно момент все пошло прахом.