Глава 31: Клоунада под названием «моя жизнь»

Место: Квартал ремесленников, округ Орвуд Год: 845 Время: Поздняя осень От человека неприметного и со столь обширными связями логично было бы ожидать желания не высовываться — использовать эти самые связи как надежную прослойку между собой и остальным миром и коротать дни в относительном комфорте. И такое предположение оказалось бы верным. Именно этой стратегии он и придерживался последний год или около того. Логика была проста, даже до неприличия. Мир кишел огромными безмозглыми тварями, которые пожирали людей. В подобной реальности самым разумным ответом казалось возведение стен. И чем больше, тем лучше. Физических стен, социальных стен, институциональных стен. Если бы он только сумел разузнать, что за диковинная инженерия — или какое магическое дерьмо — породила те преграды, что сейчас отделяли цивилизацию от небытия, он бы из принципа попросил построить еще парочку. Но принесла ли эта стратегия хоть какое-то подобие душевного спокойствия? Киётака Аянокоджи обдумал этот вопрос. Пожалуй, нет. Мало того что ему постоянно приходилось иметь дело с кучей интриг и подковёрных игр, так теперь... Теперь у него на руках были дети, за которыми нужно присматривать. Благословенное милосердие, что это были не младенцы, — за это он испытывал искреннюю, почти религиозную благодарность, — но все-таки дети. Подростки (или почти подростки), если быть точным, обладали своей собственной классификацией проблем. Он и с полноценными взрослыми едва мог связать пару слов, чтобы не выставить себя дураком. Перспектива же растить грудничков обернулась бы подлинной катастрофой для всех участников процесса. Он все еще лениво докручивал эту мысль, лежа в тепле под одеялом, когда на кухне случился конец света. БАБАХ. ГРОХОТ. ДЗЫНЬ. Звуки посыпались один за другим — лавина металла, рухнувшая на каменный пол, — а следом сквозь этот грохот прорезался чей-то болезненный выкрик. Киётака открыл глаза. ( • - • ) Какое-то время он просто созерцал потолок... Затем шумно выдохнул через нос. Потрясающее начало дня, подумал он. Он сел, спустил ноги с кровати, нащупал одежду и оделся. Голоса, доносившиеся снизу, уже множились и перебивали друг друга, выдавая всю суть происходящего еще до того, как он переступил порог комнаты. — Ты цел? Эрен, скажи хоть слово! — донеслось снизу. — Да в порядке я, в порядке, отвали! — огрызнулся тот. — Надо было подождать. — Этот голос прозвучал ровно, словно говорящему было скучно от собственной правоты. — Я же сказала, что надо дождаться его. — Тебя вообще никто не спрашивал, Микаса! — Вообще-то, я спрашивал, — немного тревожно подал голос Армин. — Я спросил, а ты ответил... — Я ответил, что у меня все под контролем! — У тебя кастрюля на голове. — ... — Да это... ух... Киётака переступил порог кухни. Картина открылась ему во всем своем великолеппии с первого же быстрого взгляда. Микаса стояла у дальней стены с абсолютно пустым лицом, которое всем своим видом говорило: «Я же предупреждала». Хистория застыла в дверях — одна нога здесь, другая решительно снаружи. На ее лице читалось предельное усердие человека, который технически ни в чем не участвовал и желал сохранять это алиби как можно дольше. Армин присел на корточки рядом с Эреном, беспомощно протягивая к нему руки. Эрен сидел на полу. С кастрюлей на голове. Вокруг него, образовав на каменных плитах хаотичное созвездие, валялись еще штук шесть или семь кастрюль и сковородок в разной степени недавнего падения, столкновения или полета. Вот с этим ему приходилось иметь дело практически каждый день. И это еще без учета Бертольта, Райнера и Анни. — Что вы делаете? — спросил Киётака. Все четверо испуганно подпрыгнули. Эрен взвился на ноги со скоростью человека, который отчаянно пытается сделать вид, будто вовсе не валялся только что на полу. Кастрюля соскользнула с его головы и с финальным, утверждающим стуком звякнула о камень. Парень убрал волосы с лица, выпрямился с почти агрессивным достоинством и ткнул пальцем в сторону очага. — Мы готовим завтрак! — крикнул он. Армин сжался. Киётака посмотрел на кастрюли на полу. Посмотрел на Эрена. Снова на кастрюли. Мои кастрюли... На полу... — Зачем? — спросил Киётака. — Потому что... — начал Эрен. — Потому что... Да просто так. Мы просто хотели. — Он хотел сделать что-то приятное, — выпалила Микаса. — Микаса! — Лицо Эрена стремительно сменило несколько оттенков, после чего остановилось на густом румянце, разлившемся от челюсти до самых корней волос. Он резко повернулся к ней, тыча пальцем. — Это... ты не... Я не разрешал тебе говорить... — Разрешал. — Я не имел в виду, что надо говорить это ему вслух! — Ты не уточнял. — Это подразумевается! Микаса, это подразумевается здравым смыслом! Н-не пытайся выкручиваться... — Он осекся и развернулся, остановив взгляд на Хистории. Выражение лица Эрена сменилось тем, что с натяжкой можно было назвать мольбой о помощи. — Криста. Эй. Выручай. Хистория захлопала глазами. Ее рот приоткрылся. Она сделала полшага вглубь кухни, но тут же попятилась назад. — Я... — Она перевела взгляд с Эрена на Киётаку, затем на собственные ноги. — Я правда ничего не могу сказать. — Криста-а-а! — взвыл Эрен. — Это была твоя идея! — Слова вырвались единым выдохом. — Я не могу... это просто... Это была твоя идея, Эрен, я ничего не могу с этим поделать, прости... Звук, который издал Эрен, трудно было назвать словом. Скорее это был какой-то сдавленный, рожденный под сильным давлением слог. Будто воздух со свистом зажали между ягодиц. Парень на секунду замер, пока остатки его самообладания явно решали, остаться им или покинуть хозяина. Они покинули. — Ладно! — Он вскинул руки, снова поворочаясь к Киётаке. — Ладно, да! Я хотел сделать что-то приятное. Вот и всё. В этом вся причина. Я встаю пораньше, думаю: «Может, хоть раз сделаю что-то полезное», спускаюсь сюда, пытаюсь... — Он опустил руку. — Я просто хотел сделать что-то приятное, ясно? Это... это вообще нормально? Так можно делать? — ... У Армина был вид человека, который наблюдает за прохождением грозового фронта. Киётака стоял в дверях и молчал в течение того времени, которое показалось всем вечностью. Он окинул взглядом Эрена. Окинул взглядом кастрюли. Окинул взглядом топчущегося Армина, Микасу и Хисторию, которая заглядывала с порога, словно тихое привидение. Затем он пересек кухню, поднял с пола сковороду и повесил ее на положенный крючок. — Я ценю это, — сказал он. Эрен моргнул. — Но готовку вам стоит оставить мне. Вы отлично со всем справитесь, когда подрастете. — Он едва не опустил следующую фразу, но все же добавил, поскольку именно такие вещи обычно и полагалось говорить в подобных случаях. — Вот тогда и поможете. Он повернулся. Эрен смотрел на него с выражением лица, в котором благодарность смешивалась с легкой обидой от того, как технично и просто его только что осадили. Улыбка Армина выражала отчаянную попытку поддержать неудавшуюся шутку. Микаса, судя по всему, решила, что лучшее, что она может сделать, — это созерцать стену. — ...А мне показалось, что это было смешно, — заметил Киётака спустя секунду. — Ничего подобного, — буркнул Эрен. — Вообще ни разу, — мягко согласился Армин. С порога донесся тихий звук. Все обернулись. Хистория снова прижала обе ладони к губам, но в уголках ее глаз собрались лучики, а издавшаяся из-под ладоней трель была самым настоящим, несомненным смешком. — А мне... мне показалось, что это было немножко смешно, Киётака, — выговорила она. Ему от этого легче не стало. ─── Как вообще следовало это называть? Ячейка общества, которую он собрал вокруг себя — или, точнее, которая сама сплотилась вокруг него во многом без его на то согласия, — с трудом поддавалась стандартным определениям. Слово «домочадцы» технически подходило, но не объясняло ровным счетом ничего. Слово «семья» несло в себе такие смыслы, к разбору которых он пока просто не был готов. В итоге, пройдя через цепочку столь невероятных событий, что он уже давно бросил попытки выстроить из них связную повесть (телепортация в другой мир стояла где-то на вершине этого списка, а сразу за ней шло странное стремление вселенной подбрасывать ему под опеку детей), он остановился на рабочем термине «приют». Группа чужих друг другу детей под одной крышей и под его присмотром. Выходило, что это приют. В каком-то смысле. М-да. Он явно отвлекся. Мысль — та самая мысль, к которой он вел, пока внутренняя терминология не сбила его с курса, — заключалась в том, что его дом представлял собой замкнутую систему хаоса. И удержание этого хаоса в узде требовало несоразмерных затрат того, что он мог назвать лишь ментальной энергией гения. Ему было восемнадцать лет. За все предыдущие восемнадцать лет жизни общее число душ, за которые он нес реальную ответственность, равнялось нулю. Он понимал, что то было упущение совсем иного рода, но та ситуация хотя бы отличалась простотой. Здесь же простотой и не пахло. Перед ним была... целая орава людей, и у каждого имелось собственное гравитационное поле потребностей, прошлого и характера, и все они вращались вокруг центра, которым волею судеб оказался он сам. Он не подавал резюме на эту должность. Но он старался делать все, что в его силах. — Я... я могу сама, — подала голос Хистория из-под спадающих на лицо волос. — Правда, все в порядке... тебе вовсе не обязательно... — Все нормально. — Киётака уже указал рукой на низкий табурет перед зеркалом. — Садись. Не нужно переживать об этом. Хистория посмотрела на него. Посмотрела на табурет. На ее юном лице появилась робкая, неуверенная улыбка. — Хорошо, — прошептала она и села. В отражении зеркала он видел ее лицо. Кончики ее ушей уже порозовели. Прошло всего несколько недель. Падение стены Мария перекроило слишком многое, и в том числе — состав обитателей дома Киётаки. Теперь к ним присоединилась Хистория Райсс, она же Криста Ленц, которая прибыла прямиком с фермы, которую он никогда бы не назвал «уютной», и с тех пор тихонько пыталась найти свое место. И у нее постепенно получалось. С остальными она тоже понемногу сошлась. Медленно, но верно. Армин с первого дня окружил ее теплом, будучи органически неспособным заставить кого-либо почувствовать себя лишним. Эрен вел себя в своей обычной манере — шумно и прямолинейно, что, как ни странно, тоже сработало. Микаса оставалась Микасой. Райнер проявлял дружелюбие. Бертольт держался немного скованно, но парень он был добродушный. Анни... Хистории казалось, что Анни держится отстраненно. Киётака аккуратно собрал ее волосы, распуская ленту. Светлые, слегка спутавшиеся после сна пряди рассыпались по плечам. Он потянулся за щеткой. Хистория разглядывала свое отражение. Руки лежали на коленях, и пальцы то и дело перебирали ткань платья — явный признак нервозности. Киётака отметил про себя: так выглядит человек, который совершенно не привык, чтобы о нем кто-то заботился. Он начал с самых кончиков, медленно продвигаясь выше. — Как ты себя чувствуешь сегодня? — спросил он. Она слегка вздрогнула, хотя щетка даже не потянула волосы. — Я... да, все хорошо. Я просто все еще привыкаю, наверное, но это... это ведь нормально? — Она покосилась на окно. — Город такой огромный. Совсем не похож на ферму. — Знаю. — Он без спешки провел щеткой по прядям у ее виска. — Я просто проверяю. Хочу убедиться, что тебе комфортно. — Тебе не нужно постоянно проверять. Со мной правда все в порядке! — Это я тоже знаю. — ... — Я когда-то бывал в похожей ситуации, — добавил он, хотя изначально не планировал заводить об этом речь. — Оказаться в совершенно новом месте после того, к которому успел привыкнуть. Период адаптации. При этих словах она подняла глаза, ловя его взгляд в зеркале. — Правда? — Обстановка была другой. Но ощущения, скорее всего, совпадали. — Вдаваться в подробности он не стал. — Это может дезориентировать, даже если новые условия объективно лучше. Так что все в порядке. — ... — А тебе было страшно? — осторожно спросила она. — Ну, когда это случилось с тобой? Хистория на мгновение замолкла, на ее лице отразилась какая-то внутренняя работа мыслей. — Да, — ответил он. — По тебе и не скажешь... — Она принялась изучать его отражение. Все то же лицо, все то же размеренное спокойствие. — Ты вообще не похож на человека, который может чего-то испугаться. Киётака продолжал размеренные движения щеткой. — Я просто не умею отображать это на лице. Она посмотрела на него еще секунду и тихонько рассмеялась. Наклонила голову, но тут же вспомнила про щетку в волосах и вернулась в прежнее положение. — Тогда, — произнесла она, — если тебе вдруг станет страшно, ты можешь сказать мне, ладно? Ты ведь теперь мой старший брат, как-никак. Киётака шумно выдохнул через нос. Он протянул руку и слегка потянул ее за щеку — короткий, выверенный жест, выражавший нечто такое, для чего у него не находилось подходящих слов. Она негромко ойкнула. — Если скажешь подобное при Микасе, — предупредил он, — она оскорбится. — Да брось... вовсе она не... — Хистория потерла щеку, выглядя одновременно возмущенной и донельзя умиленной. — Она же не... Я не думаю, что она... Ну ладно, хорошо. Вполне возможно. — Обязательно оскорбится, — без тени жестокости подтвердил он. — Она... — Кто и на что оскорбится? !? Еще мгновение назад зеркало отражало лишь их двоих и бледный свет позднего утра из окна. В следующую секунду в дверях уже стояла Микаса. Отражение явило ее фигуру с опущенными по швам руками, а темные глаза переводили взгляд с Киётаки на Хисторию с выражением, которое на любом другом лице назвали бы обиженным надуванием губ. Хистория подпрыгнула так резко, что табурет со скрежетом проехался по полу. — Микаса?! — воскликнула она. Взгляд Микасы намертво приковался к Киётаке. В четыре шага она пересекла комнату, перехватила его руку чуть выше локтя и потянула на себя. — Моя очередь. — Подожди пару минут. — Он даже не шелохнулся и не поднял глаз от пряди, которую прочесывал в этот момент. — И не тяни меня так. Мне бы хотелось сохранить обе руки. Микаса перестала тянуть. Руку она не выпустила, но силу применять перестала. Разница была ощутимой. Хистория уже заерзала на табурете, мгновенно оценив обстановку. — Да нет, все хорошо, правда, — заговорила она, пытаясь встать. — Пусть она идет, я могу и подождать... — Сиди. — Киётака произнес это, не поднимая головы, без особого нажима — просто с будничной интонацией человека, исправляющего чужую ошибку. — На концах еще осталось несколько узелков. Я закончу, потом займусь Микасой, а после мне нужно уйти по делам. Микаса помедлила, но все же отпустила его локоть, устроившись у края комода. Хистория адресовала ей робкую, мимолетную улыбку. Микаса ответила взглядом, который спустя мгновение смягчился едва ли на долю градуса. Для Микасы это уже было огромным достижением. — Можно мне с тобой? — спросила Микаса. — Можно, — ответил Киётака. Щетка скользила по последним дюймам волос. Хистория наблюдала за ее движением в зеркале, затем перевела взгляд на Киётаку, а после скользнула глазами в сторону Микасы, которая слегка отвернулась к окну. Она поймала себя на мысли, которую думала уже далеко не в первый раз: этот дом разительно отличался от ее прежнего жилища, и у нее пока просто не хватало слов, чтобы облечь это различие в форму. Она знала лишь одно: здесь был тот, кто замечал. Кто спрашивал. Кто мог просто встать позади тебя со щеткой и без лишних вопросов распутать узелки в волосах, не требуя ничего взамен. В самом центре этого дома высилась незримая опора, удерживающая всю конструкцию, и она держала ее для каждого, в равной мере, с той же непоколебимой уверенностью, которую этот человек привносил во все остальное. Она прибыла с фермы, где до нее никому не было дела. Там она была обузой. Здесь она стала чьей-то заботой. И она вовсю пыталась понять, каково это. Это ощущалось как дружный хохот на кухне из-за упавшей на голову кастрюли. Как легкий щипок за щеку после сказанной глупости. Как сидение на табурете, пока кто-то буднично и просто удостоверяется, что ты сегодня в порядке. Это было то, что ей отчаянно хотелось сохранить. Щетка поднялась вверх. — Готово, — выдохнул Киётака. Хистория коснулась своих волос — теперь гладких и аккуратно уложенных — и какое-то время разглядывала себя в зеркале с выражением, которое сама не могла до конца разгадать. Она поднялась, и Микаса тут же без лишних слов заняла ее место. Киётака снова перехватил щетку. — А можно и мне с вами? — выпалила Хистория. Слова вылетели сами собой, что в последнее время случалось здесь все чаще — атмосфера этого дома будто снижала порог внутренних сомнений, позволяя мыслям свободно литься наружу. Киётака встретился с ней взглядом через зеркало. — Конечно, — сказал он. Хистория улыбка. В итоге за продуктами они отправились втроем. ─── Место: Дом Киётаки, округ Орвуд Год: 845 Время: Два дня спустя Физическая активность являлась необходимостью. Организм, особенно молодой и продолжающий расти, требовал регулярного выплеска энергии, которую он генерировал с избытком. Физические нагрузки развивали мускулатуру, это очевидно, но куда важнее были менее заметные плюсы — дисциплина рутины, исполнительность, которая через физические привычки проникала во все остальные сферы жизни. Подобными вещами не стоило пренебрегать. Открыться слева. Шаг назад. Кулак Эрена рассек воздух в полудюйме от того места, где еще мгновение назад находилась челюсть Киётаки. Киётака перенес вес на стоящую позади ногу, позволил удару уйти в молоко, перехватил вытянутое предплечье Эрена за запястье и впечатал его вниз. — Левый бок, — заметил он. — Каждый раз, когда вкладываешься в удар правой, ты открываешь левую сторону. — Да знаю я, знаю... — Эрен попытался восстановить стойку, хотя его дыхание уже сбилось сильнее, чем следовало. Он снова пошел на сближение, заваливая вес вперед, что являлось еще одной ошибкой. — Ты ведешь центром тяжести. — Киётака едва заметно наклонил голову. — Если бы я хотел свалить тебя прямо сейчас... — Так не вали! — крикнул Эрен и ринулся в атаку. Джеб. Хук. Абсолютно предсказуемая связка. Киётака уклонился от джеба, позволил хуку пройти в паре дюймов от своего уха и прижал раскрытую ладонь прямо к грудине Эрена. Парень замер. — Ты проводишь эту комбинацию уже в третий раз, — констатировал Киётака. Эрен отпрянул и шумно вытер лицо предплечьем, тяжело дыша. Его щеки пылали. Он начинал злиться. И он снова пошел в атаку. На этот раз выпад вышел удачнее — центр тяжести ниже, меньше лишних движений в плечах, и Киётака отметил это мимолетное улучшение. Он уклонился от первого джеба, принял второй на предплечье и сместил ноги. Вот так. Свист. Подсечка вышла безукоризненной. Он подбил опорную ногу Эрена в районе щиколотки ровно в тот момент, когда вес мальчишки был перенесен вперед. Глухой удар. — Ой! — взвыл тот. Эрен растянулся на полу, уставившись в потолок и тяжело вздымая грудь. — Это было нечестно, — объявил он. Киётака задумался на секунду. — Тебе стоит постоять в паре с Райнером или Бертольтом. Нужны разные противники, чтобы учиться читать чужие привычки. У стены, где они до этого наблюдали за происходящим с видом людей, которые абсолютно точно не собирались в этом участвовать, Райнер и Бертольт синхронно подобрались. — Да я... — Райнер кашлянул. — Я вообще-то измотан. Ну, после предыдущего. — Ага, — тут же подхватил Бертольт, согласно кивая и потирая затылок. — Да, я тоже. Прям без сил. Так что... Эрен, все еще пребывая в горизонтальном положении на полу, повернул к ним голову. На его лице расплылась ухмылка. — Вы оба врете, — жизнерадостно выдал он. — Что, струсили? Увидели, как он меня уложил, и зассали? Ну и трусы. — Никто не струсил, — с достоинством человека, которому действительно было немного не по себе, ответил Райнер. — Мы просто устали. — Да ладно, вы просто не хотите, чтобы он сделал с вами то же самое, что только что проделал со мной. — Восстановление после тяжелой тренировки — залог успеха... — начал Райнер. — Райнер. — ...а если поспешить и сразу полезть в спарринг, можно получить травму... — Да вы даже не тренировались! — Бертольт, ну подсоби ты мне... — Ахаха... — выдавил тот. Бертольт в этот момент с невиданным интересом разглядывал стену. — Ты куда вообще смотришь?! — не выдержал Эрен. Отношения между мальчишками складывались весьма специфически, как успел заметить Киётака, — это был особый регистр общения, балансирующий где-то между реальным соперничеством и напускным бахвальством, ни то ни другое не являлось до конца фальшью или правдой. Они не виделись каждый день; другие заботы разводили их в разные стороны, и то немногое время, что они проводили вместе, обычно спрессовывалось вот в такие моменты. Связывающие их узы нельзя было назвать плохими. По-своему это была довольно крепкая дружба. Но в чем они сходились безоговорочно, молча и без лишних дискуссий, так это в нежелании выходить против него на ковер. Вполне разумная позиция. — Я бы хотела попробовать. Голос перерезал начавшуюся перепалку между Эреном и Райнером. Анни стояла в паре шагов от края тренировочной зоны, опустив руки. Она пристально смотрела на Киётаку. Эрен, который как раз пытался подняться с пола, захлопал глазами. — Погоди... — Он поднялся на ноги. — Ты хочешь... То есть ты реально хочешь... Анни молча ждала. — ...Я-то мешать не стану, но... ты уверена? — Все будет нормально, — обронила она. — Я просто хочу проверить сама. Киётака окинул ее взглядом. Анни Леонхарт. Пожалуй, самый обособленный член их коммуны — она присутствовала на обедах, но полностью выпадала из всей остальной жизни дома. Она перемещалась по городу по какому-то своему графику, возвращалась в самые разные часы, никогда не отчитывалась о своем времени, да ее никто и не спрашивал. Он еще в самом начале подметил, что в ее поведении и манере держаться не было ни капли наигранной жесткости. Вся суть крылась в походке. Так не ходят, если за плечами нет реальной школы. Либо она блефовала, но, учитывая, что сейчас она собиралась выйти против него, этот вариант казался все менее вероятным. — Я буду аккуратен, — предупредил он. — У меня весомое преимущество в габаритах, а мне бы не хотелось тебе что-нибудь сломать. Глаза Анни сузились. Похоже, это замечание ее почему-то задело. От стены сделал полшага вперед Райнер. — Анни, ты... ну, ты точно уверена? Потому что... — Я хочу проверить сама, — повторила она, даже не взглянув в его сторону. — Эрен ничему не научится, если будет просто постоянно приземляться на задницу. — Эй! — подал голос Эрен. — Я вообще-то учусь! И он реально чертовски силен, ясно? Я на себе это проверил, и я проигрываю не потому, что я мазила, а потому, что он... скажи им, Киётака! Анни уже ступила на ковер. В проеме двери, ведущей в коридор, показалась маленькая светлая голова, а следом за ней — еще одна, потемнее. Хистория окинула взглядом комнату: Киётака с одной стороны площадки, Анни — с противоположной. Девочка придвинулась к Микасе. — Что они делают? — шепотом спросила она. — Киётака иногда тренируется с ними, — пояснила Микаса. — Обычно с Эреном, потому что тот сам напрашивается. — И никто не ранится? — Хистория нахмурилась. — Выглядит... как-то опасно. — Смотри, — отрезала Микаса. У стены Райнер придвинулся еще ближе к Бертольту. — Ей не победить, — негромко проговорил Райнер, наблюдая за тем, как Анни принимает стойку. — У него слишком большое преимущество. Вес, размах рук, рост... На Эрена он вообще силы не тратил. — А по-моему, она вполне может выиграть, — возразил Бертольт с убежденностью человека, выбравшего свою сторону. — Анни очень сильная. У нее все получится. — Бертольт. — Ну, скорее всего. — ...Ну да. Киётака тем временем замер, анализируя представшую перед ним картину. Она перенесла большую часть веса на стоящую позади ногу, передняя лишь слегка касалась пола, готовая к маневру в любую сторону без малейшего намека на траекторию. Руки были подняты — обе, надежно прикрывая лицо и ребра. Подобную стойку не принимают по наитию. Этому учат. — Интересная стойка, — заметил он. — Кто-то обучил? — ... — Отец, — коротко бросила Анни. — Хм. — Он зафиксировал эту деталь в памяти. — Разумно. Держать глухую оборону, дожидаться, пока противник, превосходящий в весе и росте, пойдет в атаку, а затем ловить его на контратаках, вместо того чтобы пытаться пробить превосходящую силу в лоб. Анни ничего не ответила. Ее взгляд неотрывно следил за каждым его движением. Они начали кружить по площадке. «Первой она не пойдет, — отметил про себя Киётака. — Она все для себя решила. Знает свои сильные стороны и гнет свою линию». А значит, расчет подтверждался — она ждала, пока он совершит ошибку, пойдет на перекос или потеряет баланс, чтобы тут же этим воспользоваться. С ее габаритами против его — абсолютно верное решение. «Его тренировали как надо», — думала Анни, следя за тем, как перемещался его вес. Точнее, не перемещался. Он не давал ей ни единой зацепки. Ни наклона корпуса, ни завала на ногу, ни читаемых предпочтений в шагах. Кто-то вложил в него отличную базу, либо он сам дошел до этого, но парень был достаточно хорош, чтобы разгадать ее план с первых секунд. Впрочем, неважно. Нападать первому все равно придется ему. Тот, кто делает первый шаг, неизбежно открывается. Это закон. — Что ж, тогда я пойду первым, — ровно произнес Киётака. — Чистый удар с твоей стороны — и ты победила. Коснешься пола — проиграла. Выражение лица Анни едва заметно изменилось, словно внутренне она уже готовила ответный выпад... Свист. !!!!!! Сигнал к атаке не пришел ни от его стоп, ни от плеч, ни откуда-либо еще, где она могла бы его прочесть, — потому что читать было просто нечего. Это произошло мгновенно, и ее тело сработало быстрее, чем разум успел оформить мысль: руки сами взметнулись вверх, блокируя и уводя удар в сторону. Импульс пришелся прямо по предплечьям. Даже скользнув в сторону, сила этого движения глухо отозвалась в ее плечевом поясе. Насчет веса она оказалась права на все сто. Она тут же ушла вниз, разворачивая корпус для хлесткого удара ногой по его левому боку, вкладывая весь импульс от опорной ноги, как ее и учили... Его свободная рука уже караулила этот выпад. Ее щиколотка намертво завязла в его ладони, полностью лишившись подвижности. Почувствовав, каким рычагом он теперь обладает, Анни приняла единственно верное решение — крутанулась вслед за захватом, а не против него, нащупывая угол, который позволил бы выскользнуть... И она вырвалась. Завязалась борьба. Он наступал, нащупывая бреши в ее обороне, заставляя постоянно переступать с ноги на ногу ради сохранения угла и тратить ту самую энергию, которую она намеревалась поберечь. Один раз ей удалось достать основанием ладони до его предплечья — и это было лучшее, чего она сумела добиться. Он даже не поморщился. Просто продолжил напор. Мышцы ног уже жгло огнем. Еще до того, как все закончилось, Анни поняла: противопоставить ему больше нечего. Обманный маневр пришел со стороны его взгляда — короткое движение глаз влево, на которое она не купилась, но которое все же заставило ее перенести вес тела для компенсации, самую малость. Этого хватило. Его стопа подсекла ее щиколотку, и пол устремился навстречу. ГЛУХОЙ УДАР. — Гхн! — вырвалось у нее. Анни осталась сидеть на полу. Какое-то время она просто сверлила глазами пространство перед собой, пытаясь выровнять дыхание. На ее лице сменилась целая гамма эмоций, обычно ей совершенно не свойственных, пока мысли не остановились на одной конкретной, от которой ее едва не стошнило. — Ты обманул меня... И ты использовал... — Она подняла голову. — Ты использовал тот же трюк, что и с ним. — Да, — подтвердил Киётака. Он стоял над ней, и у него даже дыхание не сбилось. Это несказанно бесило. — Другая подготовка, но принцип тот же. Ты отлично читаешь действия противника. Мне нужно было, чтобы ты сосредоточилась на моем направлении, а не на том, что делают мои ноги. Анни промолчала. — Ты очень сильна для своего возраста, — заметил он. — Твой инстинкт, когда я сократил дистанцию, сработал верно. Смена направления, затем контратака — это правильный ответ. Разница в габаритах не позволила довести его до конца, но сам ответ был верным. Анни уставилась в пол. Затем на собственные руки. Она прекрасно понимала, что изначально находилась в невыгодном положении, и все равно бросила ему вызов. Вовсе не из-за высокомерия, а по той самой причине, что озвучила ранее: ей просто хотелось лично увидеть, что он за человек. И все же получить такой стремительный разнос было унизительно. Неужели все ее усилия, ее обещание и воля к возвращению... ничего не стоили? Это сводило с ума. ─── Пристальный взгля-я-я-д. Киётака положил морковь на разделочную доску и взял нож. В доме, по его меркам, царила приятная тишина. Всех удалось разослать по их прямым обязанностям — кого за покупками на рынок, кого на отработку поручений по округу. Анни тоже получила свое дежурное напутствие, которое звучало не столько как приказ, сколько как фраза: вернись живой. Номинально это было его личное время. Очень пристальный взгля-я-я-я-я-я-д... Он принялся нарезать морковь на одинаковые дольки. Это продолжалось с завидным постоянством вот уже два дня. В первые несколько часов он самонадеянно полагал, что это пройдет. И ошибся. Затем он понадеялся, что напор хотя бы ослабнет. Снова мимо. На какое-то время он даже допустил мысль, что сможет попросту привыкнуть к этому, как привыкают к навязчивому шуму, и взгляд со временем превратится в безликий фоновый раздражитель. Теперь он осознал: никогда в жизни он так жестоко не заблуждался. От Микасы подобного еще можно было ожидать. По любым разумным критериям Микаса удерживала абсолютный рекорд их дома по длительности нахождения в непосредственной близости от него, и это никогда не вызывало дискомфорта, поскольку ее внимание он воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Но Микаса подобным не занималась. Этим занималась Анни. НЕОТРЫВНЫЙ ВЗГЛЯД. Знаете что? Все было очевидно. Тут и анализировать нечего. — Анни. — Киётака позвал ее по имени. Взгляд не дрогнул. — Это немного нервирует, — произнес он, не оборачиваясь, — когда кто-то с такой интенсивностью сверлит мне затылок. Если тебе что-то нужно, просто скажи. Он повернулся. Анни сидела на скамье у противоположной стены кухни, примерно в трех метрах от него, и смотрела на него с выражением, которое весь его богатый опыт в чтении людей до сих пор решительно не позволял расшифровать. Это не было враждебностью. Но и на чистое любопытство тоже походило мало. Более того, стоило ему повернуться, как это выражение лица еще сильнее ожесточилось. Или обострилось. Или сделало что-то такое, что его мозг поспешно занес в архив под грифом «неизвестное». Он вернулся к разделочной доске и сместился на пару дюймов влево, повинуясь скорее инстинкту, нежели логике. — Жуть, — пробормотал он себе под нос, едва слышно. — Хочешь чем-нибудь помочь? То, как ты на меня смотришь, напоминает мне одну мою старую знакомую. — ... Тук. Тук. Тук. Он отслеживал ее боковым зрением — она пересекла кухню и застыла где-то неподалеку, словно зависнув над его душой. — Как... — начала она и осеклась. Он ждал. — Как ты научился так драться? — спросила Анни. Вот оно что. Она была сильной. За плечами явно стояла подготовка, она умела постоять за себя, а тут ей пришлось сидеть на полу перед всеми, не имея возможности толком ничего изменить. Для кого-то вроде Анни подобный исход воспринимался совсем иначе, нежели, скажем, для Эрена, чьи отношения с неудачами носили шумный и взрывоопасный характер, а потому и перегорали быстрее. Анни переживала это по-своему. Он продолжил резать. — В детстве я часто дрался, — ответил он. — Довольно часто. Опыт дает о себе знать. Взгляд Анни скользнул к его предплечьям, затем снова к лицу. — Должно быть, это были серьезные драки. От мелких потасовок такие инстинкты не вырабатываются. — Вообще-то я работаю в пекарне. — Киётака пожал плечами. — ...Что? — переспросила она. Он ненадолго отложил нож, слегка засучил рукав и продемонстрировал предплечье. Мускулатура там проступала рельефно и недвусмысленно. — Замес теста. Таскание мешков с мукой. Однообразный тяжелый труд, каждый день, часами напролет. Эффект накапливается. Анни посмотрела на его предплечье, затем снова на лицо. Казалось, она мысленно перепроверяла одно и то же уравнение несколько раз на случай, если где-то допустила ошибку в расчетах. — ...Понятно... — протянула она. Он возобновил работу. Нож с хрустом прошел сквозь очередную морковку. Он едва слышно буркнул под нос: — Хорикита, только блондинка... Жуть. Глаза Анни слегка сузились. — Что? — переспросила она. — Ничего. — Он сдвинул нарезанную морковь в сторону. — Просто ты странная, вот и всё. — Я... я странная?! — возмутилась она, явно оскорбленная в лучших чувствах. — Из нас двоих это ты бормочешь сам с собой! — Ты странная, — повторил он. — И ты сейчас находишься примерно в том же положении, с которого когда-то начинал я. Ты была главным заправским одиночкой в этом доме, причем с солидным отрывом, ровно до тех пор, пока два дня назад тебе, видимо, не приспичило ходить за мной хвостом только потому, что я одолел тебя в дружеском поединке. — ... — Я вовсе не... — Анни осеклась. — М-м? — отозвался Киётака. — ... — Преследовать. Пожалуй, именно это слово мне следовало использовать... — Никого я не преследовала! — прикрикнула она. Анни снова замолчала на полуслове и просто сердито уставилась на него. — ... Боковым зрением он видел, как она проводит быстрый внутренний аудит последних сорока восьми часов и приходит к выводам, которые ей явно не по душе. Он не отрывал взгляда от овощей. — ...Сам ты странный, — выдавила она наконец. — Но преследовать меня ты от этого не перестала. — Да я не... — Она снова оборвала саму себя, теперь уже свирепо глядя на столешницу. Он промолчал, продолжая работать ножом. — ... — Ты просто странный, — повторила Анни. — Думаю, этот факт мы уже установили. — Киётака вздохнул. — Ты не любишь разговаривать с людьми. — Она произнесла это без упрека. — Но все равно делаешь это. Ты победил меня в спарринге, а потом сказал, что мои инстинкты были верными. В этом нет логики. Так что ты странный. Киётака шумно перевел дух. — Неужели это так дико, — спросил он, — просто не хотеть, чтобы окружающие тебя люди страдали? Анни обдумала эти слова со всей серьезностью, которой они заслуживали. — Возможно, — ответила она. — А может, ты просто хочешь, чтобы люди чувствовали себя обязанными тебе. Бесплатная рабочая сила. Так что ты странный. — ... Какое-то время он просто созерцал стену над столешницей. Он мог бы выстроить контраргумент. Даже несколько, причем весьма логичных и структурированных. Но он промолчал. — Ладно, — выговорила Анни, и в этом слове прозвучало нечто похожее на удовлетворение. — Можешь не оправдываться. Просто держи свою странность при себе. С чем ты сейчас, конечно, не справляешься. Но ты хотя бы пытайся. — ... — Я хочу, чтобы ты знала, — произнес Киётака, откладывая нож и поворачиваясь к ней с выражением лица человека, заглядывающего в бездну, — что никогда в жизни я не чувствовал себя настолько разгромленным в пух и прах обычным разговором. И это с учетом некоторых по-настоящему тяжелых бесед в моем прошлом. Эта конкретная меня просто добила. Он сделал паузу. — В этом и заключалась цель? Все эти последние два дня? Пялиться на меня, ходить за мной по пятам... ты этого хотела все это время? С лицом Анни что-то произошло. Уголок ее рта дернулся вверх, превращаясь в подобие ехидной ухмылки. — Нет, — ответила она. — Я просто хотела, чтобы тебе стало неуютно. Она развернулась и вышла из кухни. Он еще долго смотрел на пустой дверной проем, в котором она скрылась. — ...Что? — пробормотал он. Он снова взял нож. Эту девчонку он решительно не понимал. Он вернулся к приготовлению ужина. С морковью было почти покончено. Это хорошо. Это правильно. Это было самое нормальное занятие за всю неделю, и он намеревался наслаждаться им до тех пор, пока оно длилось. А учитывая общую траекторию его жизни в этом мире, продлиться оно должно было примерно... ТУК. ТУК. ТУК. Киётака отложил нож. Какое-то время он стоял абсолютно неподвижно, глядя на разделочную доску, на ровные ряды морковных долек, с которыми все так хорошо шло, на кастрюлю, в которой вода как раз доходила до нужного кипения, на кухню, которая примерно на две минуты превратилась в место незамысловатого, продуктивного покоя. Эту проблему он создал себе сам. Это он прекрасно понимал. Решения принимал он — каждое из них, шаг за шагом, в полной мере осознавая, что решения влекут за собой последствия, а последствия обладают пренеприятным свойством заявляться в самый неподходящий момент и обладать крайне неудобными лицами. Он приютил детей. Он тренировался с ними. Он открыл дверь этого дома и держал ее открытой, и теперь этот дом существовал, а существующие вещи неизбежно привлекали внимание, а внимание... Он уже шагал по коридору. ...внимание было тем самым ресурсом, накопления которого он изо всех сил пытался избегать весь последний год. И вот он здесь, собирает его тоннами, в доме, полном людей, посреди округа, в городе, зажатом стенами, которые строил не он, в мире, который он не выбирал. И если бы кто-нибудь мог просто... если бы кто-нибудь мог дать ему ХОТЯ БЫ ТРИ МЕСЯЦА — один финансовый квартал беспросветной, непрерывной нормальности — он бы больше ни о чем не просил, он бы снизил планку любых своих ожиданий до молекулярного уровня, он бы... Он подошел к входной двери. Если бы Киётака умел плакать, он бы заплакал. Он бы отыскал в себе нужную эмоциональную ноту, выработал необходимый объем слез, пустил бы их в ход в стратегически выверенный момент и использовал бы вызванное сострадание для того, чтобы тот, кто стоит по ту сторону двери, развернулся, убрался восвояси и оставил его наедине с его морковью... Он открыл дверь. На пороге стоял высокий, широкоплечий мужчина в униформе Военной полиции. Киётака узнал его в то же мгновение, как тот заговорил. — Приветствую, — размеренно произнес вошедший. — Киётака Аянокоджи. Я Джил Саннес из Военной полиции. Полагаю, мы уже встречались. Киётака посмотрел на него. Джил Саннес. Если я сейчас захлопну дверь перед его носом, он в меня выстрелит? — Вы сопровождали меня к карете, — сказал вместо этого Киётака. — Прошлой зимой. Саннес позволил себе намек на улыбку. — Рад, что у вас хорошая память. — Улыбка тут же исчезла. — Я не займу много времени и хочу сразу прояснить: у вас нет никаких неприятностей. Однако прежде чем продолжить, я должен спросить: есть ли в этом доме другие жильцы? — Несколько человек, — ответил Киётака. — В данный момент они заняты делами по дому. Саннес принял информацию и кивнул. — Тогда я буду краток. — ... — Вы знакомы с Людвигом фон Фридлихом, сыном маркиза Вильгельма фон Фридлиха. Киётака промолчал. Разумеется, он знал Людвига. Людвиг фон Фридлих. Людвиг. Да кто бы его не знал? Идеалист, прямолинейный Людвиг, с его светлыми волосами, искренним, добродушным лицом и этой раздражающей привычкой быть ровно настолько порядочным, насколько он казался со стороны. По опыту Киётаки, подобное было статистически невозможно, но Людвигу как-то удавалось проворачивать это без малейших усилий. Отважный Людвиг. Заботливый Людвиг. Тот самый Людвиг, который без лишнего пафоса и без всяких ожиданий ответной выгоды раздобыл ему совершенно новый костюм после того, как слуга на гала-вечере катастрофически опрокинул бокал вина на его старую одежду. Сделал он это не ради политических очков, а просто потому, что посчитал этот поступок правильным, — безумное поведение, для которого у Киётаки не находилось объяснения в его привычной системе координат, из-за чего этот случай был поспешно занесен в разряд аномалий. Людвиг, насколько он мог судить, являлся единственным человеком его возраста во всем этом мире, от которого не исходило флюидов какой-то специфической опасности, — в ком отсутствовала та самая контролируемая или неконтролируемая нестабильность, которую Виктория носила как вторую кожу, или черта Фредерики вечно оказываться на три фразы впереди того места, где ты рассчитывал находиться, или, наконец, откровенно пугающая метафизическая ситуация под именем Фрида Райсс, представлявшая собой совершенно отдельную категорию кошмара. Людвиг был просто... человеком. Нормальным, порядочным, временами невыносимым человеком, и Киётака прекрасно понимал, что по меркам его нынешнего окружения подобная нормальность выглядела настолько поразительно, что почти вызывала подозрения. Разумеется, он знал... — Маркиз мертв, — отрезал Саннес. — А вы названы в числе подозреваемых по делу об обстоятельствах его кончины. За спиной Саннеса продолжала жить своей жизнью улица. Где-то дальше по дороге с глухим стуком закрылись ставни, защищая дом от вечерней прохлады. Самый обычный звук, в самом обычном округе, в самый обычный... — Ха... — вырвалось у Киётаки. — ... Саннес ждал. — ... Саннес продолжал ждать. — Понятно, — произнес Киётака. — Хм. — Вот оно как... — М-хм. — Понятно... А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А—