Дар судьбы и новое начало

Глава 3: Дар судьбы и новое начало Следующее утро на площади Гриммо началось не с кофе и газеты, а с громкого, властного стука в оконное стекло. На залитом дождём подоконнике сидел важного вида и насквозь промокший совиный почтальон в министерских «доспехах». К его лапке был прикреплён толстый свиток пергамента с официальной печатью. Рон, с набитым ртом, поморщился. «Ну вот, началось, — проворчал он, снимая свиток. — Кто-то, видимо, доложил, что я привёл в дом маггловского ребёнка. Теперь выговор, если не хуже.» Гермиона, уже одетая и готовая к новому дню, взяла у него письмо. «Дай мне.» Она развернула пергамент и пробежала глазами. Её брови удивлённо поползли вверх. «Рон… это не выговор.» «А что тогда?» — спросил он настороженно. «Это… официальная благодарность от Министерства Магии, — начала она зачитывать, и в её голосе звучали изумление и гордость. — "За проявление исключительного милосердия, высочайшего чувства ответственности и инициативы в маггловском Лондоне, приведшее к спасению несовершеннолетней…" Рон, тебя повысили! До старшего офицера по связям с магглами! И… и наградили почётной грамотой!» Она показала ему письмо. К нему были прикреплены два жетона: новенький, блестящий официальный значок и элегантная брошь в форме щита, украшенная маленьким бриллиантом — символом милосердия в геральдике Министерства, вручавшимся крайне редко. Лилия, наблюдавшая за происходящим широкими глазами, робко спросила: «Это… это из-за меня? Потому что вы меня нашли?» Гермиона присела перед ней и положила руку ей на плечо. «Нет, милая. Это потому, что Рон поступил как настоящий, порядочный человек. И потому что мы теперь семья. А семья — это главное.» Позже тем же вечером, пока Лилия играла на ковре, Гермиона снова взяла в руки потрёпанную фотографию девочки. Она внимательно изучала её через лупу — счастливые лица родителей Лили, парк, золотые листья. И вдруг её взгляд зацепился за фон. Среди размытых фигур других гуляющих… «Рон! — позвала она так громко, что он чуть не уронил чашку. — Иди сюда! Немедленно!» Он бросился к ней. «Что? Что такое?» «Смотри! — Гермиона ткнула пальцем в увеличительное стекло. — Видишь этих двух рыжих? Прямо на краю снимка!» Рон прищурился. Его глаза расширились. На фотографии, датированной несколькими годами ранее, на самом краю кадра, словно случайно попав в объектив, стояли две фигуры, увлечённые беседой. Высокий худощавый мужчина в очках и нелепом маггловском свитере и… долговязый веснушчатый подросток с ярко-рыжими волосами. «Папа… — прошептал Рон. — И… это я! Я помню тот день! Мы были в том парке, папа хотел изучить механизм маггловских качелей! Это… это тот самый день! Мы были там одновременно с ними!» Они уставились друг на друга в безмолвном изумлении. Судьба. Она свела их задолго до рождественской витрины. Нити судьбы уже начали плестись вокруг них, ожидая, чтобы соединиться в единую картину. Прошло несколько месяцев. Лилия полностью освоилась, расцвела и окрепла. Её щёки порозовели, а в глазах больше не было пустоты и страха. Один вечер Гермиона вернулась из Министерства особенно уставшей. Головная боль, начинавшаяся ещё с утра как лёгкая тяжесть в висках, к вечеру разыгралась в полную силу. Мигрень сжимала её голову стальными тисками, каждый звук отзывался резкой болью, а свет казался невыносимо ярким. Она прилегла на диван в гостиной, прикрыв глаза рукой и стараясь дышать глубже. Лилия, игравшая неподалёку, сразу заметила её состояние. Отложив игрушки, она тихо подошла к дивану. «Мама? Тебе плохо?» — тревожно спротила она. Гермиона с трудом открыла глаза и попыталась улыбнуться. «Всё хорошо, солнышко. Просто голова немного болит.» Но Лилия видела, как бессильно опущены уголки её губ, как напряжены веки. Не говоря ни слова, она осторожно прикоснулась прохладными пальчиками к её вискам. «Бедная мамочка... Не болей, пожалуйста. Мы тебя любим.» И снова случилось чудо. Тот же тёплый, золотистый свет, что исцелил кота, тонкой струйкой потекла от её пальцев. Он был нежным и успокаивающим, будто первые лучи утреннего солнца. Гермиона ощутила, как мучительное напряжение начинает отпускать, а острая боль превращается в лёгкую, почти приятную пульсацию, которая затем исчезла совсем. Через несколько секунд от мигрени не осталось и следа — лишь лёгкая ясность и ощущение свежести. Гермиона открыла глаза в изумлении, а Лилия уже бежала к кухне, чтобы принести ей воды. В тот же вечер они обнаружили, что старый кот Гермионы, Живоглот, тоже получил свою порцию исцеления — его хромота прошла так же бесследно, как и мигрень. Полупомётный кот теперь бодро бегал по дому, как в молодости, мурлыча и ласкаясь к своей новой хозяйке. Неделю спустя Гермиона, возвращаясь из Министерства, снова прошла мимо той же рождественской лавки. И к тому же самому стеклу, прижавшись лбом к витрине, стоял маленький мальчик. Худой, бледный, в потрёпанном пальто. И в его позе, в его ссутулившихся плечах она узнала ту же безнадёжность, что когда-то была в Лили. Сердце Гермионы сжалось. Она вспомнила рассказы девочки о мальчике из приюта, который плакал по ночам. Не думая, она подошла и мягко присела рядом с ним. Мальчик, Эндрю, отреагировал грубостью и недоверием, но Гермиона не сдалась. Она не торопила его и не пыталась схватить. Она просто села с ним на холодный бордюр и заговорила. Она говорила о тепле, о еде, о Лили, которая была здесь, а теперь счастлива. Она говорила с ним на равных, давая ему время и право выбора. И он, увидев в её глазах не жалость, а понимание и твёрдую решимость, медленно, дрожащей рукой, вложил свою ладонь в её протянутую. Вернувшись в дом №12 на площади Гриммо, Лилия, увидев мальчика, держащегося за руку Гермионы, ахнула: «Эндрю? Ты жив?» «Лилия? Ты… ты жива?» — пробормотал он, не веря своим глазам. «Я дома, — просто сказала она, обнимая его. — И ты теперь дома.» Рон подошёл к ошеломлённому мальчику, поставил перед ним тарелку с ещё тёплым пирогом и сказал самым серьёзным тоном: «Правила дома. Первое: горячий шоколад из этого термоса доступен в любое время, когда захочешь. — Он указал на массивный термос, стоявший на столе, из горлышка которого поднимался соблазнительный пар и пахло ванилью и какао. — Второе: пирогом надо делиться. Третье… — он наклонился и понизил голос до заговорщицкого шёпота, — Гермиона иногда заставляет нас есть брокколи, но мы с тобой, как мужчины дома, можем всегда спрятать её под картофельным пюре. Договорились?» Эндрю кивнул, и робкая, первая за долгое время улыбка тронула его губы. В тот вечер за большим обеденным столом стало на одного человека больше. И когда Живоглот, почуяв нового члена клана, устроился у его ног, Эндрю осторожно погладил кота по спине. И казалось, ледяная глыба страха и одиночества внутри него начала таять. По капле. Крошечными кусочками. Гермиона смотрела на них — Рон подкладывал Лили добавку пюре, Эндрю осторожно пробовал пирог, кот мурлыкал у ног двух детей, которым он помог спастись. Она поймала взгляд мужа через стол и улыбнулась ему — тёплой, счастливой улыбкой, полной понимания и любви. Они оба знали — величайшая магия была не в заклинаниях, а в тепле дома, в исцеляющем прикосновении и в любви, которая могла исцелить любую рану. И их странная, чудесная, сотканная судьбой семья была самым ярким тому доказательством.