По-настоящему одной.

Двери старого вагона резко захлопнулись, и Лэйн, движимая давкой, пробиралась глубже. Поздним вечером сесть нереально, и чудом было уже то, что обе ноги касались пола. Не перечислить, сколько раз девушка стояла в позе балерины, едва касаясь поручня и молясь всем богам, что не упадёт. Иногда она не держалась совсем, попросту зажатая со всех сторон. Душно, грязно, отвратительно. Трение чужих, иногда потных тел о её вызывало тошноту, желание помыться, никогда больше не видеть людей и за километр обходить это чёртово метро. Но выбора не было. Такси каждый день для Лэйн казалось непозволительной роскошью, сколько вообще нужно зарабатывать, чтобы позволять себе такое? Машина далеко не ушла, откуда у бедной студентки пара лишних миллионов и столько же времени на сдачу прав? Она, конечно, иногда учила правила, запоминала, как происходит движение и что вообще нужно нажимать, садясь в машину, но всерьёз пока не задумывалась. Вождение не казалось ей слишком интересным занятием. Да, удобно, много плюсов, но и минусов достаточно имеется. Метро раздражало. Чужие ноги то и дело наступали на её туфли, воздуха катастрофически не хватало. Если бы для сравнения Лэйн дали посмотреть на ад, она бы сказала, что разницы не видит никакой. Лучше уж вариться в котле, но в полном одиночестве, чем стоять здесь. Очередной болезненный удар по туфлям девушка приняла, едва сдержавшись от того, чтобы выругаться вслух. Кое-как извернулась, посмотрев на последствия. На носке лакированной обуви теперь красовалась длинная серая полоса. Она купила их неделю назад. Терпела, пока те в первые дни натирали ей кровавые мозоли, обходила все лужи, чтобы какой-то урод проехался по ним и всё испортил. Сейчас, через раз вдыхая какофонию самых разных ароматов, — от приторно сладких духов до сосисок в тесте, — Лэйн жалела, что поспешила и не искала квартиру ближе к универу. Быстрее убежать, быстрее оказаться одной. Получая стипендию и иногда подрабатывая копирайтером, Лэйн скопила денег, чтобы съехать от вечных нравоучений и лекций. Где-то глубоко в душе была мысль, что родители делали это не со зла, а с любовью. Но выслушивать одно и то же из раза в раз было невыносимо и глупо. Некоторые из этих мыслей Лэйн переварила в голове ещё в 15 лет, причём несколько раз. Успела и меланхолично повтыкать в потолок, думая о бренности бытия, и перечитать кучу статей о космосе, пытаясь вообразить себе масштабность вселенной, и экзистенциальный кризис пережила, считая, что в будущем никем не станет, так и оставшись пустым местом. Проще говоря, прошла все этапы подросткового периода в полной мере. Но выслушивать это ещё и от старших, каждый день напоминающих, что здесь ничего твоего нет и всё, чего ты добилась — это ничего, было утомительнее всех её депрессивных периодов, вместе взятых. В детстве Лэйн была покладистой. Ей было плевать на окружающий мир, и все нравоучения она пропускала мимо ушей, недовольно хмуря бровки и продолжая копошиться в немногочисленных игрушках. А если тех рядом не было, ковыряла всё, что попадалось под руку: выдирала ворсинки из мягкого пледа, поддевала ногтем угол стола, разбирая его по щепкам, или же накручивала на палец волосы, оттягивая и отпуская обратно. Это всегда помогало отвлечься, в какой-то мере успокоиться. Скандалов Лэйн не устраивала, капризов не показывала. Её редкое проявление собственного мнения каждый раз осуждалось, и девочка перестала говорить что-либо вообще. Какая разница, если никого не интересует? Однако ближе к пятнадцати годам в Лэйн случился какой-то сдвиг. Резкий и непонятный, он сподвигнул её на то, чего она не позволяла себе раньше. На все замечания отца она отвечала едкими комментариями, за что получала вдвойне больше лекций, но не мирилась с его позицией и, как стена, продолжала стоять на своём. С матерью её отношения были помягче — ей попросту было всё равно. Ссоры её не интересовали, лишь пару раз Лэйн пыталась ей что-то возразить, однако, в отличие от отца, та не продолжала разговор. Этот бунтарский период продлился не так долго, вскоре Лэйн, как и раньше, самой надоело. Она поняла, что ничего не докажет тем, чья голова не вмещает в себя и грамма противоположного мнения. И просто смирилась. Откладывала некоторые подаренные деньги, экономила, искала подработки, связанные с своими интересами. Желание поступить на гуманитарную специальность появилось в ней ближе к выпуску из школы. Лэйн любила писать и даже сочиняла стихи, пусть те не всегда были очень удачными. Всё писалось в стол и признания так и не получило. Ни её, ни возможных читателей. Родители настаивали на том, что это бред и будет она с таким образованием сидеть под дверью магазина с табличкой «Помогите» и консервной банкой для монет. Сами оба были связаны с наукой и пытались сделать так, чтобы Лэйн тоже её полюбила. Кидали рыбу в песок и не понимали, почему та не плывёт. Лэйн постепенно готовилась к экзаменам, как к вступительным, так и к выпускным. Через силу решала задания по математике просто потому, что никогда её не любила, но постоянное нытьё родителей о нормальной работе вынудило задуматься о том, что одной специальности будет мало. Приоритетом она конечно же поставила филологический, однако, кривя лицо, попросила добавить и финансы. Выбрала, потому что деньги считать любила. Каким было её разочарование, когда по баллам на бюджет филологического она не попала, передать словами невозможно. Однако её больше расстраивало то, что она прошла на финансы. В этом году поступающих на эту специальность оказалось не так много, и Лэйн удалось стать последней в топе на бюджет. Чуть ли не скрипя зубами Лэйн пошла к матери, сперва замерла у двери её комнаты, а после тихо постучала. Хотелось провалиться под землю, но, как будто, проблемы нашли бы её даже там. Послышалось короткое «Войдите», и девушка выдохнула, опуская извилистую чёрную ручку. Её мать сидела за столом и что-то читала в ноутбуке. Слабый свет экрана отражался в её прямоугольных компьютерных очках. Брови были сосредоточенно нахмурены, пальцы одной руки прижаты к губе. Всем своим видом она показывала абсолютную занятость, но Лэйн, переминаясь с ноги на ногу, всё же прошла внутрь. Хотелось извиниться, развернуться и выйти. Просить что-то для Лэйн всегда было унизительно. После этого она чувствовала себя должной. — Ты что-то хотела? — пробормотала мать, не отрываясь от экрана. Когда пауза слишком сильно затянулась, она всё же соизволила лениво обернуться в сторону двери. Лэйн стояла в тени комнаты, слабый свет едва очерчивал её фигуру. — Я не прошла на филологический, — выдавила из себя девушка. Указательным пальцем она неосознанно сдирала кутикулу на большом. Старая привычка. — и я хотела бы пойти на контракт. Мать долго думать не стала, и задала вопрос, которого Лэйн надеялась избежать: — А экономический? Ты подавала, я знаю. Строгий тон к диалогу не располагал, но делать было нечего. Хотелось соврать, сказать, что не прошла тоже, однако Лэйн знала, что мать может захотеть взглянуть на результаты сама, и тогда всё станет ещё хуже. — Прошла, — едва слышно сказала девушка, уставившись в пол. Она знала, что услышит. Чувствовала. — Тогда в чём вопрос? — послышался шум компьютерного кресла, и Лэйн заметила на полу изменение в положении тени, — Судьба сама так распорядилась, видишь. Судьба. Она хоть когда-нибудь распоряжалась в пользу Лэйн? На её памяти — ни разу. Девушка хотела возразить, уже было открыла рот, но так ничего и не сказала. Спорить с матерью смысла было меньше, чем с отцом. Тот хотя бы отвечал, пусть и гневно, спорил, а эта максимум скажет упрямое «Нет», если и вовсе ответит. Ей всегда было плевать. Конечно, некие акты заботы с её стороны тоже были, — например, когда Лэйн болела. Пусть она и отчитывала её, говорила, что Лэйн снова была неаккуратна и принесла лишних проблем, но заботилась. По-своему. Приносила фрукты на небольшой тарелке, прикладывала ладонь ко лбу, когда та бредила в лихорадке, оставляла лекарства и стакан воды на тумбочке и просто приходила, чтобы удостовериться, что хуже Лэйн не стало. В детстве Лэйн даже хотела чаще болеть. Тогда она чувствовала себя хотя бы немного значимой и любимой. Один раз представила, как заболеет чем-то смертельным и родители наконец её заметят. Полюбят, будут рядом, перестанут судить её за всё, что она ни сделает. Но годы шли, взгляды менялись, и сейчас, вспоминая это, Лэйн лишь качает головой, думая, какой глупой тогда была. Маленький отчаянный ребёнок, не понимающий, почему все вокруг такие холодные. Верно говорят, что родители закладывают в нас основу. Находясь рядом с айсбергами, не заметила, как и сама стала куском льда. — Ты хочешь что-то ещё? Контракт оплачивать мы не будем. Поступай на финансы. Резкий голос ударил по перепонкам и вырвал из мыслей. Надо же, даже направление запомнила. Рассеянный кивок обозначил конец разговора, и Лэйн тихо прикрыла дверь, направляясь обратно к себе. Не было сил даже злиться. За неё всё решили в очередной раз, а все её попытки возразить втоптали бы в грязь.Тогда Лэйн впервые поняла, как плохо быть финансово зависимой. Если бы только она имела собственный заработок, если бы могла оплатить себе учёбу сама, она бы без раздумий это сделала. Но сейчас у неё не было выбора. Закрывшись в комнате, она забилась в угол кровати, завернулась в плед. Поджала ноги, обняла их руками и опустила голову. Может, быть финансистом не так плохо? Лэйн точно будет иметь стабильную работу, деньги, возможно поднимется по карьерной лестнице и станет абсолютно независимой. А потом...поступит на филологический, как и хотела её душа, отучится и... И что? Хорошая перспектива — получить образование ради образования. Будь это ещё лингвистика, она бы поняла, знать несколько языков всегда было престижно. Но какой смысл будет в филологическом, если она уже сделает себе карьеру? А всю жизнь учиться Лэйн никогда не хотела, одного образования, по её мнению, для жизни было вполне достаточно. Тем более, если второе не будет связано с первым. Большее было лишь пустой тратой времени, которого людям давалось слишком мало. Мало ли, чего там хочет её душа. Лэйн вообще иногда сомневалась, что она у неё есть. А если и есть, то слишком уж она неправильная, чёрствая, созданная на тяп-ляп из каких-то скудных остатков чьих-то невыраженных чувств. Мысли съедали, роились, как мухи, заползали одна на другую. Лэйн сжала ладонями волосы, обречённо вздыхая. Сейчас ей оставалось только принять действительность. Раз уж судьба с ней несправедлива, Лэйн сделает так, что всё обернётся в её пользу. Абстрагируется от своей души по полной, запрёт её в клетке, а ключ выкинет в адский разлом, где его безвозвратно разломают безмозглые кровожадные твари. Пусть потом пожалеет об этом, утратит часть себя. Пусть некое подобие души будет неустанно выть в попытках воззвать к её ледяному сердцу. Пусть... Пронзительный, оглушающий скрип заставил девушку проснуться. Она не успела что-либо сделать или понять — неожиданный толчок по инерции заставил её повалиться вперёд, больно ударившись головой о поручень и завалившись кому-то на колени. Сверху она оказалась придавлена грудой таких же ничего не понимающих тел. Крики, шум колёс, недовольный гомон и вибрация — всё смешалось, давило на голову, сбивало с любой появляющейся мысли. Звуки становились всё отдалённее, слова перестали быть различимы, а голова наливалась свинцом. Последним, что она услышала, был скрипящий, прерывистый шум громкоговорителя. Лэйн не разобрала слов и уже вскоре провалилась в темноту. Больно. Холодно. И мокро. Виски отдавали назойливой пульсацией, глаза открылись не с первой попытки. Малейшее движение шеи сопровождалось острой болью в области затылка, и Лэйн болезненно замычала, пытаясь сделать нормальный вдох. Тело ныло, она не чувствовала правой ноги, а левая лопатка ломила так, словно туда вставили иглу и медленно прокручивали из стороны в сторону, а ладони попросту саднило. Умерла? Тот свет встречает её так неприветливо? Люминесцентная лампа над головой противно трещала и мерцала, что было заметно даже сквозь закрытые веки. На ад похоже не было — не считая ломоты во всём теле, вокруг было тихо и пусто. Ещё несколько секунд назад стоявший в ушах шум полностью исчез, слышался лишь редкий треск приборов. Спустя несколько долгих минут Лэйн поняла, что нужно что-то делать. Композит неприятно холодил сквозь тонкую рубашку, из-за чего тело невольно покрылось мурашками. Так плохо, как сейчас, девушке ещё никогда не было. Жгучая боль пробралась под веки, несмытой тушью осыпалась в глаза, заставив перевернуться на бок и с усилием потереть лицо. Пытаться открыть глаза больше не хотелось. Неохотно Лэйн приняла вертикальное положение и всё-таки смогла наконец-то проморгаться. Всё вокруг плыло так, словно зрение у неё было не стопроцентным, а минус три точно. Но даже по едва заметным очертаниям предметов Лэйн поняла, что что-то не так. Вагон был абсолютно пустым. Не было бессознательных тел, упавших на неё ранее, ни единой забытой вещи на сиденьях, даже воздух был слишком...чистым. Сырым, влажным и отдающим некой затхлостью, но тем не менее, чистым от людских запахов. Вернувшееся зрение позволило быстро осмотреться по сторонам и оценить обстановку. Лэйн нахмурилась. Схватившись за местами ржавый поручень, аккуратно подтянулась и встала на ноги. Лениво отряхнув одежду, всё ещё крепко держалась, разминая шею и цепко проходясь настороженным взглядом по всему вагону. До её отключки он, конечно, был грязным, забитым, обклеенным жвачками на стыке окон и изрисованным цветастыми маркерами, но никак не стыковался с тем, что было перед Лэйн сейчас. Старый, потрёпанный, облезлый. Обивка сидений была потрескавшейся и местами заплесневелой. Затхлостью, по видимому, тянуло именно от них. Дышать было трудно, хватать воздух получалось рвано. Грудь по-прежнему сдавливало невидимыми тисками, и Лэйн вспомнила, что при падении ударилась не только головой, но и рёбрами о чьи-то острые колени, а сверху её прибили ещё несколько тяжёлых туш. Поочерёдно касаясь рёбер, девушка пыталась понять, целы ли они. Громко зашипела, когда прямо под левой грудью одно ребро отозвалось пронзительной болью. В носу защипало, и Лэйн обессиленно опустилась на холодное кресло. Было тихо и мрачно. Снаружи, помимо задувающего в окно ветра, не доносилось ни единого звука. Признаков жизни не было. Все внезапно куда-то пропали, и нужно было понять, что вообще произошло с этой станцией. Сколько она пролежала в отключке, раз вагон состарился лет на десять? Собравшись с силами и вновь ухватившись за неприятный корявый поручень, Лэйн подтянулась, болезненно замычала, но не отступала. Лишь подойдя к двери осознала, что та заперта. Ушибленная голова мысли крутила медленно и не очень корректно, поэтому Лэйн пару раз зачем-то постучала, конечно же, безрезультатно. Ну всё. Приехали. Хотелось материть всё в этой жизни — судьбу, людей, мир, Богов, себя. Она же просто ехала домой, почему всё не могло быть действительно просто? «Точно. Судьба же всегда с тобой жестока, Лэйн» — подумалось, пока взглядом она искала выход. Вдохи всё ещё давались ей с трудом, и из-за нехватки кислорода в крови вагон плыл то в одну, то в другую сторону. Руки были такими же ледяными, как поручень, за который она держалась ранее. Единственным замеченным ею выходом было разбитое окно, сквозняк приветливо тянул к ней руки, намекая, что ей сюда. Лэйн медленно перебирала ногами, стараясь не запнуться и не добить себя, влетев носом в пол, хваталась за сидения и остановилась, лишь когда ветер подхватил спутанные тёмные волосы. Острые грани обломков пиками торчали вверх. В таком состоянии она не то, что их не перелезет, вообще ногу не поднимет. Вокруг ничего, чем можно было бы выбить стекло, не было. Схватившись за болтающуюся на плече небольшую сумочку, Лэйн шмыгнула и потянула её вверх. Терять было уже нечего, чёрт с ней. Не жалея вещи, ударяла по остриям, пытаясь сбить те до самого основания. Некоторые не поддавались, дно сумки уже изрядно потрепалось, но Лэйн била и била, била и била, пока поверхность не стала достаточно ровной. Она всё равно порежет руки, это очевидно. Но теперь хотя бы не будет с осколком в боку, это радовало. Выдох. Рука потянулась к раме, схватилась за края. Коленкой одной ноги уперевшись в сидение, другую подняла повыше и аккуратно просунула наружу. Маленькие стёклышки с неприятным звуком проходились по ткани чёрных джинс. Лэйн почувствовала, как в руку что-то больно впивается, тихо зашипела, силясь не потерять равновесие. Поздно осознала, что нога не достаёт до земли. Слепо болтается в воздухе, отчаянно пытаясь нащупать хоть что-то. Блять. План был ужасным, провальным и ни на секунду не продуманным. Она выпадет из окна, ударится головой и дело с концом. Долго думать не пришлось — оттолкнулась от кресла и с глухим шлепком повалилась спиной на холодный бетон. Всё тело прошибло острой болью, и Лэйн вскрикнула, до хруста сжав челюсти. Ну почему она всё ещё не умерла? Несколько минут отмораживала себе всё, что можно, прислушивалась, нет ли где какого движения, звука, голоса. Сквозняк пробирался под рубашку и холодил отбитую спину. Лэйн перевернулась на бок, после на живот, встала на четвереньки и только потом медленно поднялась, пошатываясь. Она стоит, значит, позвоночник цел. План оказался не настолько плохим. Тихий свист, доносившийся из-за угла, вынудил поплестись вперёд. Лэйн чувствовала себя ходячим трупом. Холодная, как эти стены, избитая, бледная и грязная, хромала к выходу, как ей показалось по ветру. И думала о том, что лучше бы сразу умерла. Признаков жизни она так и не обнаружила, по мере продвижения всё больше теряя надежду кого-то найти. Преодолеть ступени оказалось одной из самых сложных задач. Выбитое окно нервно курило в сторонке, сейчас Лэйн чувствовала себя старой бабкой, у которой отказывают ноги. Уже возле самого выхода она буквально висела на перилах, кое-как выбравшись наружу. За такое в университете ей должны были бы поставить пять на все года вперёд, а ещё выдать медаль, желательно золотую. В таком то состоянии не каждый сможет сделать сальто из окна и подняться чуть ли не на Эверест, по её ощущениям. Лэйн согнулась, оперлась руками о колени и глубоко задышала. Было больно, грудь давило и жгло, но желание захватить хоть немного чистого воздуха пересилило всё остальное. Она подняла голову и...обомлела. Город немногим отличался от метро. Серый, мрачный, скрытый толщей молочной поволоки, ложившейся на плечи влажной прохладой, он не дышал. Замер в моменте, запечатлённый камерой меланхоличного фотографа. Но что важнее — в нём не было ни души. Лэйн стояла, окружённая пустотой и серыми панельками, болезненно сжимала бок и просто хотела исчезнуть. Теперь ей стало ясно, что значит быть по-настоящему одной. Тишину прорезал мрачный, гортанный крик ворона, скрывающегося среди корявых ветвей. Птица спорхнула, зашелестела крыльями и пронеслась над головой, скрываясь в глуби города. Лэйн рассматривала виднеющиеся серые многоэтажки с местами выбитыми окнами, осыпавшейся краской и обвисшими разрушенными балконами. Нужно было двигаться дальше. Иного варианта не было. Ей по-прежнему хотелось жить. Потрескавшийся асфальт был волнистым, покрылся ямами и в некоторых местах очень сильно просел. Влажный воздух, пусть и был чище, оседал тяжёлым комом в лёгких при каждом вдохе. Во рту было липко и сухо, неимоверно хотелось пить, и Лэйн сглатывала несчастные остатки слюны, кашляла, когда в горле раздражающе першило. Она не знала этих мест. Такие дома, конечно, встречались в каждом городе в самом обыкновенном районе, но конкретно этого Лэйн никогда не видела. Последняя проеханная станция в голове не осталась и благополучно вылетела оттуда при ударе о поручень. Возможно, она сейчас просто в другом районе. Постоянно поворачивая голову из стороны в сторону, девушка пыталась выцепить хотя бы что-то. Маленький магазинчик, где могла бы быть вода и какие-то батончики, хоть один огонёк в окне, малейшее движение. Но панельные дома сменяли друг друга, монотонно мелькали перед глазами. Пустые, разбитые, удручённые. Фонари величественно возвышались над головой, но выглядели теперь словно падшие ангелы. Лампы были выбиты и не светили, у некоторых послетали «головы», и теперь это были торчащие из земли штыки. Туман не исчезал, простирался всё дальше и дальше, напоминал о себе зябким холодом и облипшей вокруг тела теперь прозрачной рубашкой, сквозь которую просвечивал чёрный кружевной лиф. Лэйн пожалела, что утром пренебрегла кофтой. Спустя ещё десять минут бесцельного блуждания пожалела о том, что вообще родилась на свет. Казалось, улица повторяется по кругу, а Лэйн возвращается к станции и начинает свой путь заново. Или же это был бред воспалённого сознания, сказывался недостаток воды в организме и лихорадка. Подумав об этом Лэйн почувствовала, что её тело трясло крупной дрожью, зубы стучали друг о друга, а мышцы непроизвольно сокращались. Ноги сами свернули с дороги, повели её в сторону одного из разрушенных подъездов, завели в открытую металлическую дверь. Первая квартира оказалась заперта, вторая дверь поддалась, и Лэйн практически ввалилась в чужую обитель. Знала, что бояться было нечего, здесь жили разве что воспоминания. Не понимая, где какая комната, свернула в первую попавшуюся. Глаза остановились на огромном шкафу, и Лэйн распахнула скрипящие дверцы, из последних сил держась за реальность, проплыла взглядом по старым вещам. Выцепила нечто из плотной ткани и накинула на плечи, упав на старую кровать рядом. Кофейное пальто не согревало, Лэйн была словно ледышка, и кусок ткани попросту ничем не мог ей помочь. В голове мелькало разное. Она думала, что умирает, и мозг хаотично прокручивал все воспоминания. Первый осознанный день рождения и скромный торт. Печальный взгляд на скудные фотографии на стене. Разговор с какой-то милой бабушкой на остановке. Пёс, следовавший за ней до самого дома. Один кадр сменялся другим, и Лэйн не заметила, как свернулась калачиком, как поджала руки к груди и шумно выдохнула, закрывая глаза. Не заметила и странного шума в помещении, скрип половиц под чьим-то весом, прикосновение к разгоряченному лихорадкой лбу. Лэйн проваливалась в долгожданное сладкое забытье и надеялась больше никогда из него не выбраться. Тепло. Шумно. И светло. Тихое сонное мычание наполняет помещение, когда девушка ведёт плечами и поджимает ноги. Она похожа на кошку в зимнюю ночь. Когда холода наступают, те сворачиваются калачиком и зарывают нос в своих пушистых лапках. Шерсти у неё не было, но нос Лэйн в ладонях всё-таки спрятала. Мимолётное напряжение в чужих глазах исчезает, покоцанные руки возвращаются к разламыванию тонких веток на более мелкие. Пара из них летит в костёр, и тот благодарно потрескивает в ответ, разгораясь с новой силой. Потуксневшие кирпичи обрамляют яркие языки пламени, не позволяя тому своевольничать. Когда руки становится нечем занять, взгляд хвойных глаз пробегается по худому девичьему телу, накрытому старым пальто. Брови на бледном лице взволнованно нахмурены, но дыхание ровное, спокойное. Тело больше не содрогается от холода, однако лоб по-прежнему горячий и её лихорадит. Остаётся лишь надеяться на крепкий иммунитет и удачу. Лекарств здесь не оказалось, и помочь ничем он ей точно не сможет. Всё, что было по силам, уже сделал. Хотя и не должен был. Выжить бы самому в этом странном городе, понять причину чертовщины и исчезновения всех людей. Или же...почти всех. Ян не понимал, как попал и куда попал. Помнил, что ехал на ночную смену, помнил, как воротник охранной формы неприятно тёр горло и его постоянно приходилось оттягивать. Ян помнил всё до резкого удара и грохота разбившегося стекла. А после очнулся уже в другом вагоне. Думал, может, попал в изнанку реального мира? Как в одном из любимых сериалов. Иначе описать всю странность представшей картины он не мог. Вагон оказался пустым и странно потрёпанным, что знатно смутило. Он запомнил его не таким. Душным, полным людей и голосов самых разных тональностей. А сейчас он был влажным и сырым, отвратительно сырым. Ян терпеть не мог, когда волосы становились пушистыми и начинали торчать во все стороны, как сейчас. Пригладить их не получилось, и, тяжело вздохнув, мужчина поднялся с заплесневелого сидения. Тело ломило так, будто он по этому вагону полетал как теннисный мячик. Аккуратная разминка мышцам прежнего состояния не вернула, но Ян был достаточно крепким и не такое переживал. И это переживёт, когда поймёт, что вообще происходит. Сперва прошёлся взад–вперёд, заглянул под каждое сидение, посмотрел в покрытые каплями окна. Никакого объяснения это не дало, и он перешёл к следующему этапу. Нужно было выбраться. Способы эвакуации из метро Ян прекрасно знал, и проблем это не вызвало. Маленький красный молоточек удобно поместился в большую руку, последовавший треск стекла отозвался тихим эхом. Ян прикрыл лицо, чтобы никакой осколок вдруг не решил отлететь куда не нужно. Выбил массивным ботинком оставшиеся кусочки и ловко выскользнул наружу. Сквозняк ласково направил его к выходу, и вскоре Ян оказался на поверхности. Глубоко вдохнул и замер. «Бред» — подумалось ему, и Ян несколько раз моргнул. Но пепельная бледность реальности никуда не исчезла. Горло неприятно саднило, правая часть лица почему-то тупо болела, хотя была в полном порядке. Несколько раз потерев её ладонью, Ян решил просто не концентрировать на этом внимание. Медленно шёл вперёд, неверящими глазами обводя обветшалые фасады, осколки окон на земле и ржавые металлические панели, слетевшие с балконов. Долго думать не нужно было, Ян здесь один, это точно. Кашель то и дело рвался наружу, рукой мужчина недовольно тёр шею, выискивая взглядом хотя бы подобие магазинчика. Пришлось попетлять некоторое время, но это того стоило. Облезлое маленькое здание с когда-то светившейся красным вывеской стояло, приветственно распахнув дверь. В ней, конечно, и так стекла не было, так что будь она закрыта, Ян бы всё равно вошёл, но так было даже лучше. Внутри было темно. Руки зашарили по всем карманам в попытке найти телефон, но тот оказался напрочь разбит и даже не включался. Ян хотел было выбросить его в ближайшую мусорку, но в последний момент остановился и закинул обратно в карман, недовольно повёл щекой и довольствовался светом, исходившим от маленького окна. Магазинчик оказался полупустым и скудным, на половину продуктов Ян толком не взглянул, заметив плесень, тут же искал что-то другое. Дойдя до бутылок с водой несказанно обрадовался. Жадно залпом осушил одну, блаженно выдохнул. Теперь он, как минимум, не умрёт от обезвоживания. Найденные снеки рассунул по карманам, оставшуюся на полке часть, конечно же, съел. Ян по-прежнему обхаживал магазинчик, изредка на всякий случай поглядывая в окно, ведущее к главной улице. Каждый раз в нём было пусто, и Ян уже бросил эту затею, однако, взглянув ещё раз, так и застыл с пачкой цветастых конфеток в руках. Вдали виднелась маленькая фигура. Сквозь туман рассмотреть её было трудно, но некоторые моменты Ян мог сказать точно. Это бледное, белое нечто хромало, шаталось из стороны в сторону и бездумно шло вперёд. Первой мыслью, как ни странно, было... — Призрак, что-ли? — низкий шёпот прорезал тишину. Ян и сам не верил в то, что говорит. Щурился, присматривался, пытался понять, что это и куда оно направляется. Конфетки с трудом влезли в и так набитый карман. Ян обошёл магазинчик ещё раз, но теперь не в поисках еды. Взгляд цеплялся за любую пригодную для удара вещь. Стул, касса, маленький веник... Притаившийся в углу толстый прут старой арматуры мужчина заметил не сразу. Как он тут оказался и что делал Ян решил не представлять. Схватив его, аккуратно встал у двери, продолжая наблюдать за движением...призрака. Пока что он решил прозвать его так. Ржавый металл был шершавым и не очень приятным, холодил и так не слишком тёплую руку. Когда объект его наблюдения резко свернул и направился к одному из подъездов, Ян поспешно двинулся. Выждав некоторое время, направился следом. По ступеням крался тихо, арматуру в руке сжимал крепко и прислушивался, чтобы понять, куда оно делось. Внезапный шум в открывшейся перед ним квартире заставил затаить дыхание, внимательно вглядываясь в темноту. Ян нашёл. Словно охотник, стоял и ждал, пока шум стихнет. Скрипнули петли какого-то шкафа, под чьим-то весом прогнулся матрас кровати. В предыдущих выводах начали появляться нестыковки. Несколько минут он просто стоял, едва покачиваясь из-за дыхания. Шаг. Затем другой. Половицы предательски скрипнули, и Ян оскалился, почти выругавшись. На созданный им шум никто не среагировал, не выскочил и не кинулся, и Ян углубился в жилище. Плавно вошёл в комнату и, чёрт возьми, от удивления открыл рот. Понял, почему подумал на призрака. На старой чужой постели перед ним лежала девушка. Самая обычная, но до трупности белая, как школьный мел. Продрогшее мокрое тело свернулось в калачик, то, как сильно её лихорадило, Ян видел даже в темноте. Ткань пальто крупно содрогалась, а её шумное сбивчивое дыхание наполняло комнату. Теперь без сомнений подойдя ближе, он приложил ладонь к её лбу. Не то, что горячий. Раскалённый. На самом ли деле, или из-за его ледяных рук, думать времени не было. Бережно взял её на руки, губы невольно сжались в линию, когда он даже сквозь одежду почувствовал, насколько она была ледяной. Точно труп из могилы достал. Ян знал, что в таком случае поможет только больница, просто отогреть её было мало, организм мог не справиться. Мысли хаотично мелькали в голове, сменяли одна другую, пока он быстро перебирал ногами по ступеням. Ему бы самому выжить и разобраться, а он, как какой-то герой из фильмов, тут же бросается на помощь неизвестной. Но глядя на то, как она дрожит и бредит, по-другому поступить просто не может. Не человечно это. Пусть это будет мираж, плод его воображения или же проверка от этого города, плевать ему на всё это. Ноги несут его обратно к магазинчику — единственному месту, которое он уже в достаточной мере узнал. Появилась мимолётная надежда, что в городе ещё кто-то есть. Вдруг они просто также замёрзли и попрятались? Тогда ему нужно углубиться дальше, осмотреть остальные дома. На губах даже проскальзывает облегчённая улыбка, но когда он чувствует движение тела в руках, та моментально гаснет. Ян практически вваливается в магазинчик, обводит нервным взглядом, выискивая место, куда бы можно было уложить эту ледышку. Лэйн без сознания и вся по-прежнему дрожит. Он не находит ничего лучше, кроме как положить её на ряд коробок. Пару раз стучит по ним ботинком, убеждается, что девушка в них не провалится и аккуратно опускает. — Потерпи, потерпи, — шепчет, касаясь раскалённого лба. На улице он находит кирпичи, из которых выстраивает в магазине подобие огнища. Идея ужасно небезопасная, но снаружи совсем ни черта гореть не будет. Сухих веток, конечно же, можно даже не искать, эта дурацкая сырость ему уже поперёк горла стоит. Газетки, куски картонок, бумажки и всё, что вообще может загореться и не слишком вонять, тут же оказываются в будущем костре. Удача улыбается Яну, а Ян улыбается найденной зажигалке, которая, — о чудо! — ещё работает и поджигает кусочек картонки. Он надеется, что её хватит на большее, потому не клацает понапрасну и прячет в нагрудном кармане. Рядом с пачкой мятых сигарет, найденных здесь же. Костёр потихоньку разгорается, и Ян всё-таки наламывает тонкие веточки, укладывая их на кирпичи. Когда те подсохнут, послужат отличным топливом. Картонки и непонятное тряпье перегорят слишком быстро, согреть эту ледяную королеву не выйдет. Ян и сам подтягивает ближе к огню одну из наполненных какими-то банками коробок и усаживается на неё. Протягивает руки к теплу и облегчённо выдыхает. Спиной он чувствует сквозняк, исходящий от разбитой открытой двери. Он её, конечно, захлопывает...но дырки вместо стёкол холодный воздух всё также пропускают. Потратив ещё какое-то время на то, чтобы закрыть их оставшимся тряпьем и подпереть внизу коробками, дабы не задувало, он наконец-то возвращается обратно к теплу. Подкидывает бумажек и несколько уже подсохших веток. С любопытством рассматривает нахмуренное лицо перед собой. В мерцающем мягком свете оно выглядит не таким бледным. Тело всё ещё потряхивает от лихорадки, пальто медленно съезжает с её плеч, и Ян встаёт, обходит костёр и садится перед ней на корточки. Уже по привычке касается лба и подтягивает убегающую ткань. — Кто же ты? — глупый вопрос срывается с его уст, когда он усаживается обратно. Ответа не получит, это и так ясно. Раньше он её нигде не встречал, либо же просто не может припомнить лица. Тёмные каштановые волосы совсем спутались, разметались по коробкам. Рубашка на ней по-прежнему оставалась мокрой, и Ян старался не опускать взгляда ниже тонких ключиц. Вместо этого любовался танцующими языками пламени, искры которого растворялись в воздухе, словно их и не было. Мысли уносились всё дальше. Ян не любил оставаться наедине с ними. Старые раны никогда не заживали. Покрывались корочкой и переставали истекать кровью, пока Ян снова не сдирал её, повторяя весь процесс по кругу. Он не любил думать, но делал это постоянно. Непроизвольно, по привычке, в любую свободную минуту. По помещению раздался тихий вздох. Лёгким движением достав пачку и потянувшись к огоньку, Ян зажал губами фильтр, обжигая лёгкие горьким дымом. Тонкая струйка растворилась в воздухе извилистыми движениями. Минутное облегчение. Ужасная привычка и способ перестать думать. Хотя бы на время несчастного тлеющего огонька. Ян всегда любил игры с элементами выживания. Свой подростковый период он буквально прожил в них, проходя раз за разом, повторно окунаясь в самые любимые. Убивал зомби, выживал в условиях апокалипсиса, дрался с драконами и...да всего даже не перечислить. Но мысли о том, что когда-то ему придётся выживать по-настоящему как-то в голову не приходили. Да, интернат был местом не самым лучшим, временами жестоким и несправедливым. Но у него была крыша над головой, еда и одежда. Возможность играть и проводить время так, как ему хочется. Казалось бы, что ещё нужно ребёнку? Может, конечно, ещё толика любви, но Ян эти мысли отринул. Как и отец его когда-то. Пустоту в своём сердце он запонял всем, чем можно было: комиксы, вселенные, философские размышления, научные статьи. Он знал многое, умел многое, был хорош физически и внешне. Но никогда достаточно. Знания, как ему казалось, были поверхностными, умения недостаточными, посредственными. Ян знал, что он красив. Слышал это так много раз, в подтверждение девчонки в интернате даже лезли к нему в кровать по ночам, что он уже в взрослом возрасте посчитал домогательством. В детстве же считал это чем-то странным и просто выгонял их. Спать мешали. А так... Ян закашлялся и выбросил бычок, сплюнув в сторону. Язык неприятно обожгло химозным вкусом горелого пластика. Он презренно посмотрел на всё ещё тлеющий фильтр, наступил на него ботинком и потянулся за бутылкой воды. Всё-таки задумался. Жидкость помогла прочистить горло, но отвратительный вкус всё ещё теплился на языке, напоминая о такой глупой оплошности. Руками Ян устало потёр лицо, протяжно выдохнул и уселся обратно. Лениво подкинул несколько веток. Оставшаяся парочка выглядела печально, и он поднялся, направившись к окну. Смеркалось. К вечеру туман становился ещё гуще, света на улице не было совсем, и разглядеть ничего не получалось. Ян безнадёжно поклацал выключатель на стене, но чуда не случилось. Придётся идти в темноту. Голое дерево было к магазину совсем рядом, но и его уже видно особо не было. Ян разобрал созданную им тряпичную дверь и вышел. Луна плавно выплывала из-за горизонта, но как такового света ещё не давала. К тому же, она была неполной. Глаза к темноте почти привыкли, ветка за веткой, с влажным хрустом он наламывал небольшую стопку, которую аккуратно складывал у своих ног. Действовать наощупь было...сложно. Пару раз, не заметив, случайно наткнулся лицом на острые ветви. Если первая ткнула в щёку, то вторая в опасной близости к глазу. Тянулся он после этого аккуратнее и лицо вперёд не совал. Треск. Тихий, отдалённый. Ян так и застыл, накренив одну из веток. Шум послышался откуда-то слева. Ветер? Нет. Не удар. Треск. Аккуратно отпустив ветку, мужчина медленно наклонился и взял наломанную стопку. Тихо, едва поднимая ноги, направился обратно к магазинчику. Шёл спиной, взгляда не отрывал от расползшейся перед ним тьмы. Что-то было не так. Напряжённое дыхание шумом отдавалось в ушах. Сзади слышался треск костра, листья и камушки тихо хрустели под собственными ногами. Но что-то явно было не так. Он чувствовал это кожей, знал, что во тьме есть то, чего он не видит. И рисковать попусту не хотел. Также тихо Ян навесил тряпку на дверь, только теперь вместо одного ящика поставил два. Стопка консервных банок внутри оказалась слишком тяжёлой, третью так высоко в одиночку он бы попросту не поднял. Ян взглянул на всё ещё спящую девушку, разложил вокруг костра ветки и вновь подкинул сухие. Подошёл к окну, пару раз дёрнул за ручку. Та не поддалась. Хотя бы оно держалось крепко. Тряпок, чтобы завесить его, больше не осталось. Но почему-то очень хотелось. Сон клонил его в сторону, но странное предчувствие говорило этого не делать. Ян не привык бояться или тревожиться по пустякам, старался относиться ко всему легко, проблем в жизни и так хватало. Если постоянно накручивать себя, то и до самоубийства недалеко. Застрелится так потом в 27 и дело с концом. Но этот случай был...другим. Не простое беспокойство, нечто на совершенно ином уровне. Сердце стучало слишком громко, спина оставалась напряжённой, а по шее пробегал необъяснимый холод, словно кто-то жадно на него смотрел. Голодно. Рука осторожно прошлась по местам скопления мурашек, растёрла кожу. Пальцами он мягко надавливал на мышцы, массируя их по кругу. Устал. Ян просто устал. Голову всё сильнее клонило вниз, мерное потрескивание костра убаюкивало получше любой колыбельной, а спящая напротив девушка дразнила, манила сделать также. Ян очнулся, когда почувствовал лёгкий холодок. Распахнул глаза, посмотрел на остатки костра и быстро подкинул новых веток. Уснул, чёрт возьми. Растёр лицо ладонями, тихо похлопал по щекам, но бодрости не прибавилось. За окном было темно. Он ещё несколько раз проваливался в беспокойный прерывистый сон, то и дело поддерживал искры в костре и пытался не свалиться с грёбаного ужасно жёсткого ящика. Спустя три таких пробуждения Ян понял, что нужно брать себя в руки. Принялся разламывать веточки на более мелкие, монотонно, но помогало. Вспомнилась квартира. Беленькие завешенные плакатами стены, окно с уютной тёплого цвета гирляндой, широкая двуспальная кровать с мягким пледом, зарываться в который всегла было так блаженно. Тихое мычание заставляет родной образ в его голове испариться и поднять на девушку напряжённый взгляд. Приходит в себя? Просыпается? Она ведёт плечами и поджимает ноги. Пальто вновь сползает вниз, и Ян вздыхает, но возвращается к своему занятию. Пара веток летит в костёр, и разламывать больше нечего. Такими темпами он превратит их в щепки, толку от которых будет мало. Не накручивает он себя, легко ко всему относится, ага. Скучающий взгляд возвращается к девушке. Худая совсем. Не дрожит уже, как прежде, это хороший знак. Хочет коснуться лба, но одёргивает руку. Достаточно, Ян. Ты помог чем смог. Рассматривает идеальное симметричное лицо. Пусть и бледное, но красивое. Родинка под глазом выразительная. Рубашка кажется уже не такая мокрая. Мысль сменяется мыслью, пока он, откровенно, любуется. Просто делать больше нечего. Ободранные руки лежат совсем близко к лицу, она в них нос зарыла и спряталась. — Сколько же ты здесь провела, раз замёрзла так, — рассуждает вслух, склоняя голову набок. Яну интересно, почему она оказалась здесь, почему он оказался здесь и где это вообще — здесь. Направлялась она, кажется, тоже со стороны метро. В его вагоне её не было, он там всё вдоль и поперёк осмотрел. Вышла из тумана, точно призрак. А вдруг не ошибся, если это и впрямь мираж? Проснётся, исчезнет, растворится также, как сигаретный дым недавно. И он снова останется совсем один. Точно. Ведь и она была одна. Наверняка испугалась, пыталась найти хоть кого-то. Поранилась и чуть не замёрзла насмерть. Ян успел вовремя. Ещё бы чуть-чуть... Шумный вздох проносится мимо его ушей. Ян задумчиво покусывает губы и завороженно смотрит на костёр. Сказываются недосып и пережитые тревоги. Он просто завис. Не заметил, как прокусил губу до крови, как напротив что-то двинулось, а после поднялось. — Где я... — хриплый голос ворвался в помутнённое сознание слишком неестественно и резко. Ян поднял до этого остекленевшие глаза на девушку. — Проснулась-таки, — в тон ей отвечает мужчина. Не растворилась. Настоящая. Лэйн сверлила его замутнёнными глазами несколько долгих секунд. А после перевела взгляд ему за спину и испуганно вскрикнула.