Глава III. Сердца и маски

Глава III. Сердца и маски Эвелин Малфой входила в Большой зал с тем спокойствием, которое было частью её воспитания. Внутри же — лёгкая усталость от излишнего внимания, которое неизменно сопровождало каждую её появившуюся черту: волосы, тщательно уложенные по утру, лёгкий изгиб улыбки, взгляд, удерживающийся на секунду дольше. Красота в Хогвартсе была не столько даром, сколько испытанием: каждый пытался прикоснуться к ней словом, взглядом или жестом. И День святого Валентина стал тому доказательством. С утра совы опускались в зал чаще обычного, разнося розоватые и красные конверты. Некоторые хихикающие девчонки из «Пуффендуя» даже украшали письма сердцами. Но большая часть внимания в тот день досталась двум именам — Эвелин Малфой и Тому Риддлу. Перед Эвелин приземлилось сразу пять конвертов, украшенных ленточками и чернилами. Два из них содержали длинные признания, написанные неуверенным почерком третьекурсников, другой — стихотворение с неловкими рифмами. Ещё одна открытка была почти изысканной: изящный пергамент, аккуратный каллиграфический шрифт. Последняя же выделялась тем, что не имела ни подписи, ни украшений — только строку: «Красота всегда опасна». Эвелин улыбнулась краешком губ — не от смущения, а от признания силы собственного положения. Она подняла глаза — и наткнулась на взгляд Тома. Он сидел чуть дальше, за столом, в окружении нескольких мальчиков и парочки старшекурсниц. Его лицо было безупречно спокойным, как всегда, но в глазах мелькнула искра — короткая, почти незаметная, как молния за облаками. Том тоже получил открытки. Их было меньше, но каждая из них была написана более уверенно — от девушек, которые видели в нём не просто красивого ученика, а фигуру, за которой стояло влияние. Письма были насыщены обещаниями внимания, намёками на тайные встречи. Одна из девиц даже прислала засушенную розу, вложенную в конверт. Риддл принял их как должное. Он не показывал ни тени смущения; напротив, каждое письмо он рассматривал внимательно, словно решал задачу. Некоторые он отложил в сторону, другие — аккуратно сложил, будто оставляя себе как инструмент на будущее. Для него эти признания были не выражением чувств, а картой: кто готов подчиниться, кто готов довериться, кто видит в нём власть. Но когда он снова посмотрел на Эвелин — окружённую открытками и вниманием, — его пальцы едва заметно сжали край стола. Лицо оставалось спокойным, но внутри зажигался знакомый холод — не от зависти, а от ярости, что кто-то посмел заявить право на то, что он уже считал своим. После трапезы, когда студенты выходили из зала, он оказался рядом с ней. Никто не заметил, как его рука на мгновение коснулась её локтя, будто направляя к выходу. Жест был лёгким, но в нём сквозило требование. — Полагаю, тебе придётся хранить целый сундук признаний, — произнёс он тихо, так, чтобы никто не слышал. В его голосе звучала насмешка, но глаза были напряжёнными. — Такова цена фамилии, — холодно ответила Эвелин, бросив на него взгляд из-под ресниц. — И, полагаю, внешности. Он чуть наклонился ближе, и в его усмешке скользнула опасность. — Красота — оружие. Но не всякий умеет им владеть. Эвелин выдержала его взгляд и лишь слегка приподняла подбородок. Она не собиралась позволить ему почувствовать победу. Но в груди всё же отозвалось — странное, колючее чувство: его слова были не просто наблюдением, а заявкой на право. Позднее, вечером, в коридоре, когда все расходились по факультетским башням, она заметила, что некоторые из его открыток исчезли — очевидно, он избавился от них. Но один конверт всё же остался у него в руках. И когда он поймал её взгляд, Том улыбнулся так, что стало ясно: открытка принадлежала не той девице, что писала стихи. Это была часть его игры. Эвелин поняла: в этот день Риддл показал, что открытки других для него — лишь мусор. Но её внимание — уже нечто большее. И это «большее» было для него опасно привлекательно.