Глава 1

Москва. Зима 1995-го. Поздний вечер. Заброшенный ангар на окраине, пахнет остывшим металлом, ржавчиной и страхом. Воздух был густым, как кисель, и таким же кислым на вкус. Его составляли испарения пота, сладковатый душок крови и вечная пыль разваливающейся советской империи. В центре этого адского круга, под тусклым светом одинокой лампочки, болтавшейся под потолком на оголенном проводе, был он. Чеченец. Вздернут на цепь, как туша на скотобойне. Я закурил, дал ему сделать последнюю в его жизни затяжку, которую он так и не смог удержать в перебитых легких. — Ну что, друг мой любезный, — голос мой прозвучал негромко, почти задушевно, но в тишине ангара он отозвался стальным лязгом. — Говорить будешь? Или нам придется продолжить наш неспешный разговор? Только учти, инструменты у нас простые, деревенские. Лом, например. Он не спрашивает, он утверждает. Молчание. Только хриплый, со свистом, вдох. Мы были здесь уже семь часов. За это время он лишился пальцев на руках и ногах. Я прострелил ему колени, снял кожу с предплечья. А он лишь смотрел. Смотрел на меня стеклянными глазами, в которых не было ни страха, ни мольбы — одно лишь пустое, всепоглощающее презрение. Это начинало выводить меня из себя. — Да брось ты, Витя, — раздался из угла ленивый, спокойный голос. — Не расколет он. Упёртый. Смотри, какие глаза — вроде и жив ещё, а уже в раю Аллаха своим пальцам место присматривает. Марк, мой брат, прислонился к стене и щёлкал семечки. Он был моей правой рукой, моей совестью и моим антиподом. Там, где я видел цель и шёл к ней, снося всё на своём пути, он видел суету и бессмысленность этой бесконечной войны. Ему претила возня с мясом, он был стратегом, а не палачом. Я вздохнул, отбросил окурок. Признать поражение — всегда горько. Подошёл к старому верстаку, заваленному «инструментом». Рука сама легла на рукоять тяжёлого мясницкого топора. Холод металла успокаивал. Чеченец видел это. Видел и… ухмыльнулся. Кровавой пеной. Вот же сука. В его взгляде не было вызова. Было равнодушие. Ему было по-барабану. Его жалкое существование завершалось здесь и сейчас, и это его не волновало. Размах. Короткий, скупой на движения, отработанный до автоматизма. Удар. Тупой, влажный чвяк. И тишина, которую нарушил лишь глухой стук отлетевшей головы о бетон и брызги, заляпавшие мои ботинки. — Ну вот, опять ты весь в говне, — с искренним раздражением в голосе произнёс Марк, отряхивая шелуху от семок. — Как маленький. Убрать за тобой некому, что ли? — Пулю в лоб — это скучно, Марк. Безлико. А так… так он хоть запомнит, кто его отправил к праотцам, — я обернулся к нему, растянув губы в улыбке, которой не было в глазах. — А убирать будешь ты. Прекращай ныть, как баба на рынке. — Ладно, кончай цирк. Поехали к отцу. Будем рассказывать, что наш горе-боец промолчал, как скала. Отец. Для всего города — Павел Романов, «Роман», уважаемый человек, авторитет. Для нас — папа. Суровый, но справедливый. Он один поднял нас, троих сорванцов, после того как мама умерла, рожая Эдика. Он мог быть холодным и беспощадным к врагам, но в стенах нашего дома всегда давал понять — семья это главное. Единственное, что имеет значение в этом безумном мире. Дорога до особняка в престижном районе прошла в молчании. «Волга» плавно катила по заснеженным улицам, за окном мелькали огни новой, чужой Москвы, которая строилась на костях таких, как мы. — Как думаешь, сильно он расстроится? — спросил Марк, уже у ворот. — Расстроится? Нет. Огорчится. Это хуже. Нас встретила старая нянька, Катерина, растившая ещё меня. Она вздохнула, увидев наши усталые лица, и молча указала на дверь кабинета. Кабинет отца был его крепостью. Панели из темного дерева, тяжёлый стол, запах дорогого табака и старой кожи. Он сидел в кресле, руки сложены на столе, и слушал. Слушал мой короткий, сухой отчёт. Не перебивал. Его лицо было маской — непроницаемой и вечной. Когда я закончил, он медленно протёр переносицу. — Что ж, Витя, — он всегда называл меня по-своему, с тех пор как впервые дал мне в руки пистолет. — Значит, молчал. Бывает. Крепкие есть. Не ты первый, не ты последний. Он помолчал, глядя куда-то мимо нас. — Крыса есть. Чует моё сердце. Шесть сделок за месяц… нас сливают, как молоко из проколотого пакета. Я держу информацию при себе, кормлю лжецов ложью. Надо вычислить гада. Отец тяжко вздохнул, и в этом вздохе был вес всех его лет, всей его ноши. — Поэтому я пошёл на сделку. С Антоном «Сивым». Марк, стоявший у бара, звякнул стопкой. Мы оба знали Антона. Глава мощной, старой группировки. С ним мы не воевали, но и дружбы не водили. Существовали параллельно. — У «Сивого» есть люди. Сорок бойцов. И оружие. Он даст всё, что нужно, со скидкой. Без него мы… мы сдохнем, мальчики. Нас просто сотрут с лица земли. — Пятнадцать процентов скидка? — удивился Марк. — Это ж сколько? Полмиллиона зелёными? С чего такая щедрость, батя? — А что ему взамен? — спросил я, хотя ответ уже висел в воздухе, тяжёлый и неотвратимый, как приговор. Отец посмотрел на меня. И в его глазах я впервые увидел не силу авторитета, а усталую грусть отца, который вынужден ломать жизнь сына. — У «Сивого» нет наследника. Только дочь. Изабелла. Ему уже за сорок, он хочет гарантий. Хочет, чтобы его кровь текла в жилах того, кто будет править его империей. Он хочет… тебя, Витя. Брака. Тишина в кабинете стала звенящей. Каноны нашего мира были суровы и просты. Семья. Братва. Дело. Всё остальное — наживное. Женщины приходили и уходили. Но брак… это был договор. Слияние активов. Пожизненная цепь. — Так выдадим её за кого-то из низовых, — голос мой прозвучал уже без надежды. — Пусть рожает. Мы получим людей, оружие… — Нет, — отрезал отец, и его слово стало печатью на моей судьбе. — Нет, сынок. Прости. Жениться будешь ты. В следующем месяце. Двадцать четвертого февраля. В висках застучало. Иисус Христос, блядь. — Сколько ей? — выдавил я. — Я… я даже имени её не слышал. Я что, на педофилию теперь подписываюсь? — Двадцать четыре, — ответил отец, и его тон стал деловым, словно он обсуждал не жизнь сына, а условия контракта. — Всё решено. Всё. Решено. Моя жизнь, моя свобода, моё всё — было оценено, взвешено и продано за сорок бойцов и скидку на стволы. Во имя семьи. Во имя дела. К чёрту. Всё к чёрту. Когда мы вышли от отца, я не помнил, как оказался в машине. Мир за стеклом плыл, как в дурном сне. Я набрал номер с навязчивой простотой человека, идущего по краю. — Алё? — в трубке послышался весёлый, разухабистый голос. — Пчела? Ты чего, братан, в такое время? Бабу никак найдешь? — Встречай, Леха, — мои слова прозвучали глухо, будто из-под земли. — Выпить надо. Сильно. — Ты чего такой скучный? Что, опять Марк тебя достал своими нравоучениями? — Хуже. Гораздо хуже. Встречаемся в «Аркане». Через двадцать минут. Леха Котов. Мой брат, не по крови, а по духу. Мы сошлись в институте, на первом же курсе. Я — взрывной и бешеный, он — философ и бабник с золотыми руками. Он был тем, кто всегда тянул меня назад, к жизни, когда меня заносило в самые тёмные её уголки. «Аркан» был банным комплексом, которым заправлял его старший брат. Место своё, нейтральное. Я не мог сейчас видеть своих, чувствовать на себе взгляды бригады. Леха ждал меня в отдельном кабинете, уставленном бутылками. Увидев моё лицо, его улыбка померкла. — Ну, что стряслось, Пчела? Лицо у тебя, будто на похоронах побывал. Я плюхнулся в кресло, налил себе водки до краёв, выпил залпом. Жгучая власть ударила в голову, проясняя сознание. — Да так, знаешь… — я попытался улыбнуться, но получилась жуткая гримаса. — Соскучился по тебе. Решил узнать, как жизнь, как дела… Пригласить на свадьбу. Мою. Он замер с подносом в руке. Потом громко, истерически рассмеялся. — Ха-ха! Классный прикол! А я уж думал, правда, что случилось… Он смеялся, а я смотрел на него молча. И его смех постепенно стих, сменился недоумением, а затем — шоком. — Ты… Ты серьёзно? — Ага. Через месяц. Будь другом, впиши в свой ежедневник. Без тебя никак. И я рассказал. Всё. Про «Сивого», про сорок бойцов, про оружие и про его дочь, Изабеллу, которую я никогда не видел. Леха слушал, не перебивая. Его лицо стало серьёзным, каким я видел его лишь пару раз в жизни. — Блядь, — выдохнул он, когда я закончил. — Ну ты и влип, братан. — Поэтому мне и нужно, чтобы ты разузнал, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Всё, что сможешь. Про «Сивого». Про его дочь. Про его людей. Мне надо знать, в какую яму я, блядь, лезу. И есть ли у меня хоть один шанс из неё когда-нибудь выбраться.