Глава первая

Лондон, 1880 год. Воздух был густым и тяжёлым, даже здесь, в восточной части города, вдали от заводских труб. Он состоял из запаха угольной пыли, влажного камня и безнадёжности. Этот воздух я вдыхала каждый день, выходя с фабрики «Кроун и сыновья», где с шести утра до восьми вечера мои руки сновали между станками, завязывая бесконечные узлы на грубых шерстяных тканях. Меня зовут Элизабет, но для всех я была просто Лиззи. Мне двадцать пять, и я уже давно забыла, что значит быть молодой. Крошечная комнатка в доходном доме, которую я снимала, была моей крепостью и моей клеткой. Именно туда я спешила каждый вечер, сгибаясь под холодным осенним ветром, засунув окоченевшие пальцы под мышки. Не ради тепла скромной печурки, а ради неё. Ради Ёнхи. Моей маленькой Ёнхи. Ей всего шесть, и в этом году она пошла в первый класс приходской школы. Она была кореянкой, дочкой семьи эмигрантов, которые погибли два года назад во время пожара в доках. Мы с матерью были знакомы, и иного выхода, кроме как взять ребёнка к себе, я не видела. Мама умерла прошлой зимой, и теперь мы были вдвоём. Две одинокие островка в бушующем море Лондона. — Мама Лиззи, ты пришла? — её тонкий голосок встретил меня, едва я переступила порог. Она сидела на полу, склонившись над старой книжкой с картинками, которую я когда-то нашла на распродаже. Её тёмные волосы были заплетены в неаккуратные косички — она старалась делать это сама, чтобы не обременять меня. — Да, милая, — я постаралась вдохнуть в голос бодрость, сбросивши потёртый платок и пальто. — Как твой день? Что рассказывала мисс Клэпхем? Ёнхи оживилась, начала рассказывать про буквы и цифры, про девочку Мэри, которая поделилась с ней яблоком. Я кивала, готовя наш скудный ужин. В котелок отправились последние картофелины, морковка и горсть крупы. И кусок хлеба — для неё. Я растягивала припасы, как могла, но цены росли с пугающей жестокостью. Хлеб дорожал, молоко стало почти роскошью. Последние недели я почти не ела днём, отдавая свой паёк с фабрики старику Джексону в обмен на его порцию молока для Ёнхи. «Растущему организму нужнее», — говорила я себе, заглушая ропот пустого желудка. Я наблюдала, как Ёнхи аккуратно ест свой хлеб, обмакивая его в похлёбку, и сердце сжималось от любви и боли. Ей бы платье новое, куклу, хоть раз наесться досыта сладких булок… Внезапный стук в дверь заставил нас обеих вздрогнуть. Столь поздние визиты редко сулили что-то хорошее — то хозяин приходил за арендой, то соседка-сплетница. Я потуже затянула пояс халата и открыла дверь. На пороге стоял не хозяин и не соседка. На пороге стоял почтальон. Молодой человек в синей униформе, с кожаной сумкой через плечо. Его щёки были раскраснены от ветра, а в руках он сжимал конверт. — Мисс Элизабет Купер? — переспросил он, сверяясь с бумагой. Его голос был мягким и ровным. — Я, — кивнула я, с опаской глядя на конверт. Письма обычно приносили дурные вести. — Вам письмо. Из Ноттингема, — он протянул его мне. Наш взгляд встретился на секунду. У него были удивительно тёплые, добрые глаза. — Спасибо, — пробормотала я, принимая конверт. В этот момент из-за моей спины выглянула Ёнхи. — Мама, кто это? — прошептала она, сжимая край моего платья. Почтальон перевёл взгляд на неё, и его лицо озарила улыбка. Искренняя, без тени снисходительности. — Здравствуй, маленькая мисс. Я Ёнджун. Разношу почту. Ёнхи, обычно стеснительная, улыбнулась ему в ответ. — Здравствуйте, мистер Ёнджун. Он кивнул ей и снова посмотрел на меня. И в этот момент что-то в его взгляле изменилось. Он окинул беглым, но цепким взглядом нашу комнату: голые стены, скромную еду на столе, моё измождённое лицо, слишком взрослые и серьёзные глаза шестилетней девочки. Его улыбка потухла, сменилась каким-то внутренним вопросом, недоумением. Что делала молодая женщина, почти девочка, с ребёнком на руках в такой нищете? Почему на ней кольца усталости под глазами, а платье висит как на вешалке? Этот взгляд длился всего мгновение, но я его поймала. Поймала и сжалась внутри от стыда и гордости одновременно. — Хорошего вечера, — произнёс он наконец, слегка смущённо поправил фуражку и развернулся, чтобы уйти. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и взглянула на конверт. Из Ноттингема. От тётушки, у которой я жила в детстве. Вероятно, она писала, что не сможет помочь нам деньгами в этом месяце. Я отложила письмо в сторону. Дочитаю потом. — Мама, он был добрым, — сказала Ёнхи, уже возвращаясь к своей тарелке. — Да, милая, — тихо ответила я. — Очень добрым. А почтальон Ёнджун спускался по скрипучим ступеням дома, и в его голове, вопреки его воле, стучал один и тот же вопрос: «Как они выживают?» Он сам работал не покладая рук, едва сводя концы с концами, но эта картина — худая девушка с большими глазами и маленькая приёмная дочь с другой стороны света — не давала ему покоя. Это был просто мимолётный эпизод, один из десятков адресов за день. Но что-то щёлкнуло. Что-то зацепилось. Он вышел на сырую, туманную улицу, тщетно пытаясь отогнать навязчивый образ. Получилось плохо.