Глава вторая

Туман сгустился, превратившись в холодную, влажную пелену, которая цеплялась за плащ и проникала под самую кожу. Ёнджун задержал воротник униформы и ускорил шаг, стараясь успеть разнести последние письма до наступления темноты. Но мысли его никак не могли вернуться к маршруту. Перед его глазами всё стояла та самая дверь, та комната и те двое. Молодая женщина, Элизабет. Её усталое, осунувшееся лицо, в котором всё ещё угадывались черты былой миловидности. И девочка. Ёнхи. Это имя отозвалось в нём чем-то глубинным, тёплым и давно забытым. Ёнджун тоже был корейцем. Его корейское имя — Чхве Ёнджун — он носил как тихую, сокровенную тайну, привезённую из далёкой страны, которую почти не помнил. В Англию его привезли родители, моряки-торговцы, мечтавшие о лучшей доле. Мечты разбились о суровую реальность Лондона. Отец погиб на верфи, мать умерла от лихорадки, когда ему было пятнадцать. С тех пор он пробивался один. Сменил десяток работ, пока не устроился почтальоном. Это была честная, хоть и скудная работа. Имя Ёнхи, её смугловатая кожа и тёмные, раскосые глаза — всё это говорило с ним на языке его крови, на языке давно умолкнувших в его памяти колыбельных. Он видел в её взгляде то же самое, что когда-то, вероятно, было и в его собственном: смесь стеснительности, любопытства и тихой грусти, непонятной ребёнку, но глубоко в нём сидящей. «Приёмная дочь», — пронеслось у него в голове. Значит, та девушка, Элизабет, не её родная мать. Она, англичанка, взяла на себя заботу о ребёнке, оставшемся совсем одном в чужой стране. В мире, где каждый был сам за себя, такой поступок казался ему немыслимым, почти святым подвигом. И тем более горькой была картина их нищеты. Он представил, как Лиззи отдаёт девочке свой хлеб, как она встаёт затемно, чтобы успеть на фабрику, как считает каждый пенни на базаре, выбирая самую дешёвую картошку. Его собственное одинокое существование вдруг показалось ему не таким уж тяжёлым. У него была комната, пусть и крошечная, и он был ответственен только за себя. Ёнджун завершил обход и медленно побрёл к почтовому отделению, чтобы сдать сумку. По дороге он прошёл мимо булочной. Тёплый, пьянящий запах свежего хлеба и сладких булок вырвался на улицу, когда открылась дверь. Он остановился, засунул руку в карман и нащупал несколько монет — сдача от оплаты за обед. Его желудок предательски заурчал, напоминая, что он почти ничего не ел с утра. Он уже было потянулся к дверям, чтобы купить себе хоть что-то, но его рука замерла в воздухе. Вместо своего голода он снова увидел большие, серьёзные глаза маленькой Ёнхи. Не думая, почти на автомате, Ёнджун вошёл в булочную. — Две сдобные булочки с изюмом, пожалуйста, — сказал он продавщице, отсчитывая монеты. Это была непозволительная роскошь для его бюджета. Пакет с тёплыми, ароматными булками он засунул во внутренний карман пальто, словно пряча улику. Он не знал, что будет делать дальше. Не мог же он просто прийти и отдать им это? Это было бы странно, даже оскорбительно. Он был всего лишь почтальоном, который принёс плохие вести. Вернувшись в свою каморку при почтовом отделении, Ёнджун сел на узкую кровать и уставился в потолок. Письмо из Ноттингема… Оно, скорее всего, было тем самым, какое он иногда приносил другим беднякам в этом районе — весть о том, что помощи не будет. Он видел, как гаснут глаза людей, получающих такие известия. Он представил, как Лиззи распечатывает конверт, как её и без того бледное лицо становится ещё белее. Как она пытается не показать девочке своего отчаяния. Ёнджун сжал кулаки. Он чувствовал странное, щемящее чувство ответственности. Не просто мимолётную жалость, а нечто большее. Это была связь. Через океан, через тысячи миль, через годы одиночества — он увидел часть своего народа, такую же потерянную и одинокую, как и он сам. И ту, что стала для этой потерянной души защитой и опорой. Он не мог просто отмахнуться. Не мог забыть. Но что он мог сделать? Скромное жалованье почтальона едва покрывало его собственные нужды. Он лёг спать, но сон не шёл. За стеной слышался плач чужого ребёнка, и ему чудилось, что это плачет Ёнхи. А в кармане его старого пальтера лежали две булочки, которые наутро уже не будут такими свежими и вкусными. И он должен был что-то придумать. Обязан.