Дубовая крепость

Я открыл глаза и тут же скривился от боли в голове, не успев даже толком увидеть этот мир. К горлу подступила тошнота, а перед глазами плыло, во рту было настолько сухо, что язык прилипал к небу, горло опухло. Больно бил свет в глаза. А вокруг было слишком светло. Светло и сыро. Я шевельнулся, ощутив, как кольнуло бок, но тело меня слушалось, и я нашёл силы подняться на локтях. Перед носом сидела коричневая полупрозрачная лесная лягушка с чёрными узорами. У лягушек глупое выражение морды — это из-за выпученных глаз так кажется? Я присел. С мохнатой шапки в лицо потекла грязная вода. Между трав проскочили лягушата размером с ноготь. Её дети? Я сидел прямо на дне оврага, полной влаги, глубина её была чуть меньше длины наконечника стрелы. "Сколько я лежал, раз вокруг меня живность?" — похолодел я. Рефлекторно нашарил ножны. Кинжал на поясе, рядом был и янсыҡ с скудным запасом золотых и серебряных монет. Меня передёрнуло, когда я ощутил пустые ножны. Но тут же взгляд уткнулся в сверкающуюся сталь под водой между корней камыша. Я вытянул оружие, огляделся и с тихим шорохом спрятал отцовскую булатную саблю. Ничего не вижу — сквозь кусты и камыш, правда, никто сейчас не стоял на краю оврага и не целился огнестрелом мне в затылок. Как это было на склоне гор возле Агидель, где сейчас строилась новая крепость. Чужая крепость. Даже сейчас, кажется, я слышал это зловещее тюк-тюк-тюк и хруст падающих деревьев. Строилась крепость на моей земле. Строилась против меня. Не против Исмаила. "А может, уже все липовые деревья на берегах полноводной Агидель с вековыми бортями раскочевали? А может, они уже моют грязные ноги в зеркально чистых родниках у пещеры Шульген Таш? А может, моих людей согнали уже с земель, и теперь они ютятся, не зная куда идти? А может, над моей землёй уже поднялись кресты? А может… А может…" Успокоившееся на долгое время сердце снова забилось птицей внутри грудной клетки, когда заныла истерзанная сомнениями и сожжённая гневом душа. Перед глазами мелькнуло разгневанное лицо Михаила, штык бородатого мужчины из Казани и лёгкая ухмылка молодого казака. И давно забытое ощущение оружия, входящего в тело. Этот ужас, когда Самарканд проткнул меня копьём, и слабость в теле вровень с нарастающей болью. Такие же глаза, такой же адский огонь убийцы! Гарантия автономии. Свободы вероисповедания. Защита от чёртовых золотоордынцев. Неужели оказалось пустым звуком?! Грош цена обещаниям Михаила! А значит и жалованная грамота с подтверждением права на автономию, которую я трепетно храню, — лишь жалкий клочок бумаги. Это надо же так обесценивать свои слова! И свою подпись! Я поднял припухшую руку, замотанную травой, шевельнул ею — и по грязной ладони снова потекла кровь. Я стянул длинные листья и стебли болотной травы с раны, вытер кровь об почерневшую от воды тёмно-зелёную елян, оставив там бурый след. Пробежал взглядом и обнаружил недалеко от себя полусгнившую в слишком сырой для неё условия цветущую ромашку. Облизнул шершавые, превратившиеся в кору губы и подполз к цветку, морщась от раны в боку. Зажевал его и закрыл рану зелёной кашицей с двух сторон. Мне руку штыком проткнули насквозь. В стоячих водах часто обитают злые дивы, пусть и в таких маленьких лужицах. А я ещё и лежал тут, кровь пускал. А вдруг пристанет ко мне йелпеу — дух болезни? И всё тело охватит хворь? Благо башкирская земля богата на целебные травы. Ромашка припухлость от ран снимает, помогает заживлению. Башкирская земля... Сперва такие сладкие обещания, какое было оказано уважение… А потом вошли, без позволения на мою территорию, согнали народ и начали устраивать свои порядки. Я сперва думал — это гости, а после и не совсем понял, что происходит, вспоминая условия договора. Не совсем помню, чтобы мы договаривались о том, что ко мне без разрешения будут лезть слуги царя. Пришёл казанский чиновник. Я его видел лишь сидевшего за кабинетным столом. Стоя он выглядел внушающе: широкая грудь, крепкий стан, крупные руки и русая борода. Он выглядел на 35 человеческих лет. А взгляд такой — строгий, серых глаз. Я заробел перед взрослым, хотя и кто знал — может, я был старше? Вокруг меня были молодые воплощения, из взрослых был только Эдигей, с которым я даже не смел разговаривать. Узнал, что его зовут Ярослав. У русских было принято брать имена от города. Это был Ярославль. С ним был тот самый молодой казак, который представился Григорием, и мужчина с невероятно светлыми глазами и волосами, чьего имени я не запомнил. И Айнур. Он вообще держался от меня особняком, бросал редкие быстрые взгляды тусклых глаз и кутался в длинный халат, несмотря на лето. Платок он уже с шеи снял, но за высоким воротом и не разглядеть рану. Интересно, что там он прячет? Без присутствия Айнура я бы растерялся, поэтому переводчику был рад. Но оказалось, моё участие было и ни к чему. Всё они решали с разговорами между собой, а я не понимал их речи. Молодой часто бросал на меня внимательный взгляд, заставляя меня злиться. А чё он смотрит? Незачем на меня так смотреть! А Айнур стоял рядом и молчал. Тоже раздражал! После, конечно, он развернул бумагу перед моим носом и объяснил: нужен пункт для сбора ясака. Я справедливо отметил, что сам всё могу принести. На меня надавили толпой, и я задумался в нерешительности. С Михаилом ссориться я не хотел — и, возможно, он действительно знает лучше и хочет сделать как мне удобно. Поэтому возмущаться не стал, позволил хозяйничать, хотя оставался тяжёлый осадок внутри. Мне не нравилось, как они себя ведут. Какие-то высокомерные. Айнур почему-то поспешил к себе, оставив меня с тремя воплощениями, которые не хотели наладить со мной контакт. А они прошлись по землям и выбрали место для постройки крепости. Ну ничего. Надо — так надо. Тем более, они положили глаз на захваченные Исмаилом земли, заселённые ногайцами. И я давно грезил вернуть их себе обратно. И крепость должна с этим помочь — Михаил обещал отбить меня от ногайцев. Отбил, называется... Как только я увидел, как мужики в кафтане невозмутимо валят вековые липовые деревья в самый цветущий период, ещё и отмеченные тамгой — так и похолодел. До слёз больно было за деревья. Это же будущий мёд! Я прямо сказал, чтобы деревья эти не трогали, но это было пустым звуком. Когда я разозлился и начал возмущаться, бородатый мрачный Ярославль потребовал меня заткнуть рот. Молодой казак стоящий рядом перевёл. Сперва я обомлел от того, что тот молодой казак из Казани довольно хорошо говорит на татарском, а значит, и слышал мой диалог с Айнуром. А потом возмутился брошенными в мою сторону словами. Я схватился за саблю, а меня схватили и вышвырнули со строящейся крепости, как нашкодившего кота, тронувшего сметану. В ответ я сжёг форпосты и чуть ли не до самой крепости гнал молодого казака, которого тоже выбросили за стены, чтобы он утихомирил меня и не мешал стройке. Этот ишак был смелый, только когда была поддержка. Давно бы прибил его. Он был крупнее меня, но духом слабее — я это чувствовал. Впрочем, в любом случае прибил бы. Дело не в размерах, а в силе духа и навыках. Да он толком-то и ничего не сделал — пару раз поугрожал своей пищалкой и бросился наутёк. Я, возможно, выглядел как ребёнок, но мне было 15 человеческих лет. И, в отличие от Гришки, драться я умел. Но поймать пацана я не смог — у крепости мужик с дальнего севера чуть не снёс мне голову топором, а потом меня чуть не подстрелили. Но… так просто сдаваться я не собирался. Я им покажу, как местных тут уважать! И тут прискакал Михаил. И я вышел. И вместо того, чтобы дать объясниться и решить по справедливости проблему… Как только я упомянул про договор, царь тоже озверел. Внутри я вздрогнул, вспомнил судьбу Айнура, которую хотел избежать. Но падать на колени я был не намерен. В последнюю встречу он казался йомарт. А сейчас? Он злится на меня? За что? "Башкир — изменщик", — несколько раз услышал я в свою сторону от чужаков. В меня тыкали пальцами, как в куницу, которая забралась в дом и сидит, шипит под нарами, озадачив людей. Я — изменщик, потому что требую соблюдения договора? Да как они смеют меня оскорблять? Я не выдержал — всё высказал, что думаю о них всех, и дал понять, что от своего решения не отступлю. А на меня напали, пытались схватить и повязать. Взять плен не смогли — я перепрыгнул через брёвна, спрыгнул с утёса и был таков. Меня вообще сложно поймать на моей земле. Это непроходимые горы, острые скалы и глухие леса. Хоть и в маленьком леске — меня толпой чужаки найти не смогут. Исмаил — исключение, он тут закоренился и тоже выучил местность. Агидель с ржанием сорвалась со столба, где была привязана, и поскакала искать меня. Хорошо, что лошадь любит только своего хозяина. Но за ней последовали и Ярослав, и Гришка, как его называли взрослые. Я запрыгнул на лошадь прямо перед ними и ускакал прочь под русские ругательства. В ответ я пожелал им пропасть пропадом и подавиться в собственной жадности. Моя лошадь была быстрее их коней, ибо скакал я на необычной лошади. Однако меня не оставили — последовали вперёд по следам крови, которая стекала с моего бока, вдоль крупа лошади на траву, оставляя угли вместо башкирских деревень... Как я оказался в овраге — сам уже не помню. Вероятно, сполз с седла, когда Агидель пыталась пересечь овраг. А где она сама? Наверное, к лучшему, что рядом не стояла. Я раскрыл тяжёлый елян и поднял рубашку. На боку была глубокая рана, но органы не задеты — пуля ткнулась в ребро, поэтому и крови я потерял немного. А вот проткнутая насквозь рука... Я пока не боец. Даже лук не смогу натягивать. Придётся переждать, когда поправлюсь, как бы ни терзалась душа. Терпеть, скрипеть зубами, изнывать, но ждать. И чувствовать, как муравьями по телу, по башкирской земле, бродят и хозяйничают чужаки. Стиснув зубы, я сосредоточился на своих ощущениях, чтобы понять, насколько сильно пострадал мой народ. И перед глазами промелькнул довольно многочисленный отряд. Тёмные меховые шапки, частокол копий, стремительные копыта лошадей. Тут я похолодел... Исмаил. Совсем рядом Исмаил. Я не в том состоянии, чтобы встречаться с ним. Не сейчас. Видимо, шерстит голодным волком по лесам в поисках меня. Не хватало мне в очередной раз сидеть привязанным к столбу позора между ногайскими кибитками. Сперва он побаивался Михаила, а теперь, когда осознал, что русский царь не препятствует мародёрству, снова тут как тут. Он лишь на короткое время дал мне вздохнуть спокойно, лишь на мгновение вырвался на поверхность — и снова погрузился в пучину, в ногайские сети. У самого проблемы, так и окружающим не даёт жить. Үҙәгемә үткәрҙе... Ненавижу его! Как же он меня достал! Чёртов стервятник! Опять пришёл терзать меня. Да сколько можно! Из груди вырвался раздражённый вздох. Меня уничтожить хотят? Добить? Растерзать? Я здесь лишний? На собственной земле! Я никого никогда не беспокоил, а меня измучили, шакалы! Кровожадными воронами накинулись! Глумиться над собой, пока я в таком состоянии, не дам. Я украдкой заполз в камыши и выполз из оврага. Тут было намного теплее, чем в сырой яме, землю прогрело солнышко. И тут я услышал топот копыт — и вжался в кустах. Совсем рядом всадник или... Стук копыт своей лошади я узнаю из тысячи. — Агидель!.. — вздохнул я, поднимаясь на колени. Лошадь опустилась на землю, терпеливо подождала, пока я вскарабкаюсь на неё, и мы ускакали в лес. Я, чуть ли не роняя счастливые слёзы от любви к своему самому родному существу, целовал чёрную гриву Агидель. Позже, когда в землянке я обматывал рану под ребром хлопковым полотенцем над медным тазом, ощутил волнительно-колючее ощущение под рёбрами. Внутри прошёлся холодок, вкус крови во рту. «На моей земле — война? Исмаил... Что он делает? Что он опять делает?.. Я не чувствовал боли своего народа, но я чувствовал войну. И я совсем не понимал, что делает Исмаил. Но знал, чего он добивается. В последнее время ногаец — частый гость здесь. Совсем недавно перекрыл все торговые пути, которые шли в Азию. Собрал я, значит, караван с мёдом в бочках, оружием, пушниной, табунами лошадей. И тронулся довольный в путь, думая о том, что орудие явно купит Толеген, мёда хватит на два жуза... А пушнины в этот раз маловато — увы, зверья в лесу поубавилось. И всё это оказалось в руках Исмаила. Он оккупировал земли с юга и оторвал меня от казахов. Теперь — если не эти чужаки, то я полностью в цепких лапах Исмаила. Мне остаётся выбирать, от кого терпеть унижение. А я этого не планирую! И терпеть то, как вытирают об меня ноги, на моей же земле — я был не намерен». Я достал из кипящего котла с водой хлопковую полоску ткани и подержал кончиками пальцев в воздухе, чтобы остыла. Раненую руку держал в тазу с ромашковым настоем с мёдом. Земляной пол вокруг превратился в мокрую жижу и испачкал все колени полосатых ыштанов. Пар поднимался от булькающего котла. Я редко тут оставался, поэтому в землянке были только нары да скудная посуда: постаревшие, потрескавшиеся деревянные чаши, чьи узоры уже обезображены временем, почерневший котёл, медные тазы да помятый рукомойник. «Единственный, кого я терпел — это юный ногайский бей Исмаил. Терпел Исмаила. Потому что был ему обязан жизнью. Он вытащил меня с поля боя и выходил. Ужасное унижение — воину быть спасённым кем-то. На своей шкуре это испытал! Иногда я думал, что лучше бы я был похоронен в безымянной братской могиле после той бойни и ушёл бы уже к своим родителям. Но Всевышний решил по-другому. И меня чуть не затоптал на коне сын Эдиге. Я вошёл в состав Ногайской Орды как подчинённый. Я был вассалом с правами хуже, чем у порабощённого. Порабощённого взяли силой, я — другой случай. И не скажу, что жалел об этом. Я привязался к Исмаилу, пока не обжёгся об него. Вроде и мало времени прошло, а успел прогнить изнутри. А вот с Михаилом мы заключили договор — и мне плевать, что он там задумал! У нас равноправный договор, и лишнего я не позволю». Я замотал правую руку и крепко связал узелок на ране, рассматривая её при свете маленького окошка. Потрогал упругую припухлую кожу. Ничего. На мне, как говорил Исмаил, «как на собаке всё заживает». Но как быть? Что же делать? Как жить дальше? Невыносимо обидно. Я настолько глуп — меня так легко одурили! Даже вспоминать больно... А что скажут соседи? Даже скользкий Айнур достойно проиграл — красиво, хоть и кроваво. А я... Как последний трус и глупец. Спина отекла — сидеть, сгорбившись, на одном месте. Я шевельнулся — и сжался от боли в рёбрах. «Не думайте, что я так просто сдамся. Ни Исмаилу, ни Михаилу. Я не склоню голову. Пусть хоть убивают. Но... если выбрать гордую смерть, то тогда точно все хлынут сюда, как стадо баранов на дивный сад, и поганят всю красоту, чтобы набить желудок». Мимо окна шорохом пролетел голубь, заставив меня вздрогнуть и сжать в руках саблю. Я настороженно замер, а потом перед самим собой стало стыдно за шугливость. Я ждал, что кто-то выбьет деревянную дверь, подбитую войлоком, и нападёт на меня? Я опустил оружие и тяжело поднялся, оперевшись на нары здоровой рукой. «Отвар надо сделать. С цветами одуванчика и листьями смородины, добавить побольше мёда. И дать организму немного поспать — во сне раны быстрее заживают». Я замешкался, не зная, как казан без ручек вынести на улицу одной рукой. А потом просто снял его с котла — не без помощи больной руки — и поволок за один край на улицу, обжигая пальцы. Скоро в ковше бурлила чистая родниковая вода, где мелькали в танце листья целебных трав. А я — в чистых штанах и с чистыми босыми ногами — растянулся на низких нарах, укрытый полосатым войлочным юрганом. В положении лёжа бок ныл сильнее, пульсировал под тугими бинтами. Треск огня, полумрак и лёгкая прохлада успокаивали. Снаружи была жара, кипела жизнь — битва, стройка... А я спрятался тут. А хочу ли я продолжать этот день? Я схватил чашку с холодной водой возле нар и плеснул на огонь, потушив её. Вставать я больше не хотел. Глаза уже слипались, а тело наливалось свинцом. Позже буду пить отвар, а пока — поддамся сну и беспокойным снам. Я беззвучно прошептал короткую молитву, поднял повыше одеяло и погрузился в сон.