Вечерняя молитва

Ряды деревьев мелькали передо мной, ветки оказывались внезапно слишком близко к лицу. Я прижимался щекой к гриве скачущей Агидель, влажная земля чавкала под её копытами, её сильные ноги рвали кусты и высокую траву. У меня было две проблемы. Два голодных волка. Если я возьмусь биться с одним, то буду съеден другим. Как уничтожить сразу обоих? Для начала я решил посидеть на холме у реки Агидель и понаблюдать за стройкой крепости. Выведать обстановку, так сказать. Седло давило на солнечное сплетение, из-за этого ныло в боку. Я поднял корпус, взглянул вперёд — и перед глазами возникло жирное брюхо паука. В следующее мгновение лицо разрезала паутина. Я смахнул паука с носа, начал встряхиваться и сплёвывать паутину. Деревья разомкнулись над головой, солнце ослепило, и... ногайский отряд ощетинился на меня стрелами и копьями. Я встретился взглядом с жёлтыми глазами Исмаила. Он таращился на меня, как сыч, — видимо, и сам удивился. Крепко натянул поводья своего беспокойного чёрного жеребца. Он был намного ближе, чем я думал. А мне казалось, я хорошо чувствую посторонних на своей земле. — Ага! Нашлась собака, сорвавшаяся с цепи! — расплылся в хищной улыбке ногаец. Я стиснул зубы, желая ответить, да не зная, как оскорбить его в ответ. Шакалом обозвать? Слишком банально. Ногайская Орда — вернее, её юный хан — потянулся к поясу. Я уже понял намерения Исмаила. Время тратить не стал: развернул лошадь и бросился наутёк. Не успел набрать скорость. Исмаил налетел, как коршун. Я почувствовал удар по голове, и мир завертелся, когда я ударился всем телом о твёрдую поверхность. Перед глазами потух свет. Когда тьма рассеялась, я лежал лицом в землю, придавленный чем-то тяжёлым, сплёвывая траву и песок. И думал лишь о том, что мне вообще не стоило высовываться в открытую местность. Голова гудела от удара, перед глазами плыли коричнево-зелёные пятна разных оттенков. Сквозь туман я увидел тёмный нос своей лошади — её дыхание щекотало мне лицо. А рядом — кожаные итэки, настолько изношенные, что у некоторых торчали пальцы из дыр. Я поднял взгляд и увидел ногайских воинов: изрядно исхудавших, в потёртых чапанах с заплатами. Впрочем, ногайцы никогда особо не следили за внешностью. Как и Исмаил. Но раньше, несмотря на это, их отряды выглядели грозно. Сейчас — как толпа изголодавшихся разбойников. Исмаил опять прискакал меня грабить. Ещё и в крепость заглянул. Я только об этом подумал, как гул в голове начал рассыпаться в звуки и голоса. Отчётливо услышал Исмаила над собой. Его сапог давил на лопатку, а щека ныла от тесного контакта с камнями. Пульсировала голова, ныли бока, руки, ноги. Так тело и вспомнило бой, который я проиграл. И нет, не Исмаилу — он лишь поймал меня, когда я вывалился из леса. — Идиот! Как ты допустил такое?! — ногаец одной рукой легко поднял меня за шкирку и развернул лицом к себе. — Крепость! На твоих землях — крепость! Я дёрнулся, пытался оттолкнуть его. Исмаил легко перехватил меня за грудки, встряхнул так, что у меня клацнули зубы. Зато быстро пришёл в себя после удара по голове. — Уничтожь! Сожги до тла! — чуть ли не брюзжал слюнями Исмаил. Наши носы почти соприкасались. Я отчётливо чувствовал запах крови и смерти, которым был пропитан ногаец. — В твоих это интересах! Как ты вообще согласился на такое?! — Согласился?! — протянул я, пытаясь вырваться. — Отпусти ты! — Знаю я! Соблазнили тебя защитой, да? Думаешь, избавишься от меня? Смирись — ты мой вассал, никуда от меня не денешься. Ещё и удрать хотел! — сузил он и без того узкие глаза. Выцветшие зрачки на мгновение вспыхнули огнём. Высказал бы я всё ему, да не в состоянии был. Тело вялое, словно после горячей бани. Язык присох к небу. Сконцентрироваться на словах Исмаила не хотелось, ибо ничего приятного он не скажет. Ооо, это он ещё спокойный! Конечно, этот степной шакал взбесится. Имен-Кала — на месте которого сейчас строится новая крепость, второй центр наместничества Сарайчика. Если Сарайчик — городок мәрхүм Эдигея, то Имен-Кала полностью принадлежал Исмаилу. Он с юности вместе со мной выстроил на месте пепелища от городища Башкорт небольшую крепость, окружённую дубовым частоколом, и поселил туда ногайцев. Вот поэтому я и не сопротивлялся, когда Ярослав указал на это место. Это потом я понял, что меня одурили. Самое лучшее, что могло случиться после этого — это попасть в руки ногайцу. И без него сейчас разрывался пуще прежнего. Я сам не мог дать достойный ответ. Я не понимал, что происходит. И что теперь делать. Я и не думал, что Исмаил в открытую вмешается в мои дела. Он всегда вмешивался, но чтобы против приказа Михаила? После того, как сам стал ему вассалом? — Аңра! Ты будешь отвечать или нет?! — рявкнул ногаец. Я дёрнулся, не сумев отбиться от его цепких рук. Вцепился зубами в его предплечье, заставив того взвыть. Когда мои челюсти сомкнулись на смуглой коже, я почувствовал солоноватый привкус крови. «Эх, были бы у меня клыки, как у первопредка Тюрка — вообще бы Исмаилу не поздоровилось. Вырвал бы кусок!» Одним ударом по лицу он оторвал меня от своей многострадальной руки. Я припал спиной к земле, несмотря на туманную голову, мигом перевернулся на живот и попытался сбежать. Но был снова пойман за шкирку, как нашкодивший кот, и брошен на лопатки. Не успел подняться, опираясь на локти, как снова был прижат коленом к земле. Грудь едва не трещала под тяжестью колена юного хана. Я дёргался, как рыба, прижатая к песку, пальцы царапали грубую ткань его чёрных штанов. Несмотря на то, что Исмаил был в не самом лучшем состоянии, одного у него не отнимешь — он оставался воином. И был физически сильнее меня. Он, исхудавший до впалых щёк, почерневший, с мутными медовыми, словно старый янтарь, глазами, нависал надо мной, заслоняя солнце. С сердитой гримасой и исходящими лучами он выглядел жутко. Словно злодей из старых легенд. — Что? Выбился из сил? Чего ты всё ёрзаешь? Тебе некуда бежать, — довольно улыбнулся ногаец, приблизив лицо ко мне. Я плюнул в него. Он отпрянул, смешно скривился, вытер щеку рукавом и замахнулся… Очнулся я от того, что Исмаил грубо тряс меня за плечи. Тьма не успела рассеяться, как он схватил меня за бешмет и рывком поставил на неуверенные ноги. Я с вызовом взглянул на юного хана. — Шакал! — рявкнул я и вцепился в его халат. — Да хватит уже! — резко оттолкнул меня ногаец, так что я снова потерял равновесие. — Ещё раз ударю — точно дух испустишь. — Пропади ты пропадом! — прошипел я, сплюнув кровь, поднимаясь. Хлопнув по поясу, осознал, что безоружен — даже кинжал сняли. Я чуть не взвыл от злости. Не могу стереть эту злую ухмылку с лица ногайца. Скосил глаза в сторону леса за их спинами. Бежать не мог, атаковать — тем более. Выбился из сил. Исмаил наигрался в кошки-мышки и теперь просто смотрел на меня, довольный собой. Я стоял потрёпанный, едва на ногах держался. "Почему я принял подданство Москвы? Вот почему! Распоясался шакал. А я каждый раз проигрываю рукопашку ногайцу. До чего же унизительно! Особенно с учётом того, что он моложе меня! Сопляк! Возможно, он и вправду один из сильнейших воинов в округе. Даже в ужасном состоянии он остаётся воином. Крым, пожалуй, сильнее. Если насильно забрал к себе свою сестру." Под его орлиным взглядом я поправил одежду, вытер рот рукавом, оставив кровавый след, ноющую скулу принципиально не тронул — не хватало ещё рану баюкать при нём. Мысли метались птицами. Вместе с ними — проклятья Исмаилу, лихорадочные планы побега, догадки о будущем. Всё перемешалось в кучу. Исмаил не бросился меня связывать и уводить. Это озадачивало. Чего он ждал? Почему отпустил? Он, не отрывая взгляда, протянул руку, и кто-то вложил в неё саблю в кожаных ножнах с незатейливым серебряным узором. Я напрягся, увидев свою саблю. «Понятно. Он хочет добить меня оружием моего отца… Вот же змей», — осознал я. К горлу подступило рычание. Исмаил нарочито медленно провёл пальцем по завитушкам на оружии. «Что ж, хорошо. Я буду драться! Врукопашную! Ногтями, зубами!» Я сжал кулаки и приготовился к атаке. Казалось, даже забыл, как дышать. А Исмаил замер, как кот перед прыжком. — Что молчишь? — поднял он глаза с улыбкой, уже не такой хищной, как прежде. Я стиснул зубы и продолжил испепелять его взглядом. Мне казалось, что кровь вскипит от ярости, но я старался не поддаваться провокации. — Ты ведь хочешь избавиться от крепости, да? "Этот вопрос сбил меня с толку. Что он хочет? Угрожает? Заставляет напасть?" Я снова скривился. Собственную кровь проглотил. Сердце билось в гортань, подступала тошнота. Не могу же я сказать вслух, что едва живой ушёл с крепости. Что не выдержал наглости чужаков, не вынес стона липовых деревьев, покушения на родной дом, схватился за саблю. А потом отлеживался в овраге, перемотав раны травой. Никогда в жизни я ничего не завоёвывал! Не нападал, не грабил! А крепости — тем более! До чего же был велик Джучи, который щелчком уничтожал целые укреплённые города… Как он это делал?! Насколько же он был силён, а! — Ты что, язык проглотил? — нетерпеливо нахмурился ногаец. — А что сказать? — вяло ответил я. — Что ты вообще от меня хочешь? Я непонимающе взглянул на него. Что ожидать от ногайца? — Твоя сабля. Ты готов отстоять свою землю? — торжественно произнёс он, бросая мне в руки оружие. Я поймал её на лету и обнажил клинок, проверяя его состояние. — Ты ведь от отряда урусов пострадал до меня, да? Дали тебе по шее за характер, — продолжил Исмаил. — Только руку ранили? — Тебе-то какая разница? — я намеренно повертел саблю перевязанной рукой. — Большая! Забыл, кому ты служишь? Я молча зацепил саблю на пояс. Оказывается, моё молчание злит его сильнее, чем слова. Всё дразнит и дразнит. Раскаркался ворон. — В общем, крепость будем брать! — нетерпеливо произнёс Исмаил, явно раздражённый тем, что я не стал расспрашивать или восхищаться. «Брать? То есть… он тоже пойдёт?» — Разве ты не подданный Михаила? — пробурчал я. — Байрас, ты забыл, кто я? Я степной волк. За своё держусь зубами. Он и мой нарушил договор, — Исмаил легко запрыгнул на лошадь. — А обязательно было бить по голове?! — прошипел я, ища глазами свою мохнатую шапку. — Ну ты же убегал, — поднял брови Исмаил. Я многозначительно взглянул на ногайца. Я многозначительно взглянул на ногайца. "Ну он не такой же тупой, да? Ему лишь дай повод меня прибить. Кто так себе союзников ищет?! Он два раза меня вырубил! Однако как бы ни хотелось из вредности упираться, Исмаил мне был нужен. Или послать его подальше?" Я не знал, как поступить, какие делать выводы. Я был окончательно запутан: присяга, крепость, налоги, Исмаил, эти три уруса на моих землях, пустые обещания Михаила и покорный Айнур… Я не знал, как мне поступить. Всё слишком запутано. Наверное, хорошо, что в моё сопротивление включился Исмаил. Он — сильная фигура в этой безжалостной игре, где все боролись за власть, а я — за выживание. Я знал, что Исмаилу было плохо. Уже все соседи знают, что он болеет. Хворь, которую проходит каждый тюрок. Голод и развил в нём эту болезнь, однако Исмаил держался — и даже, наоборот, стал ещё свирепее. Горделивый орёл, не видит, что падает. Казыя удержать он не смог, сестру — тоже. Что там у него с женой — я даже не знаю. Но Исмаил, несмотря ни на что, до сих пор воин. — А ты пойдёшь со мной. Только попробуй предать в бою — голову снесу твою глупую, понял? — Ты за кого меня принимаешь?! — прошипел я. — Я ни разу нож в спину не вонзал, хотя и мог. — Значит, ты даже не против идти против Михаила, да? А не ты ли бежал, пятки сверкая, чтобы подданство принять? — оскалился Исмаил. Я ничего не ответил. Проглотил едкие слова в придачу к собственной желчи, в которой сам варюсь. — Исмаил… Я хочу жить спокойно. Только и всего. Мне никогда чужого не надо было, но своё я никому не отдам просто так. — Приму за согласие. Нужно подготовиться к битве, после — двинемся в сторону строящейся крепости. Даю тебе время на восстановление. Берега Агидель мы должны отвоевать обратно. — Ты занял все эти места, — произнёс я. — Север моих земель полностью ногайцами заселён. — А вот не надо тут! Я знаю, что ты чувствуешь тут всё. У тебя чуйка, как у брата. Я не ответил, жестом подозвал Агидель и вскочил на лошадь. Тут, в кустах, заметил свою шапку, тронул поводья. — Что, сбежать вздумал?! — возмутился Исмаил. — А! — потянул он, когда я нагнулся, сидя верхом, к шапке, вытянул её из цепких ветвей, стряхнул листья и надел на свою многострадальную голову. Исмаил дождался меня, и мы двинулись в дорогу. Я шёл следом — в ногайскую ставку. Бей выглядел довольным, чуть ли не сверкал, как монетка. Правда, монеткой он был потрёпанной, помятой. Ну не мог он скрыть своё состояние. Раньше и в простой рубашке от него исходили сила и здоровье. А теперь — исхудал ужасно, тёмная сухая кожа обтягивала заострившиеся скулы, руки — словно сухие ветки. Ему бы беречь себя… Или он настолько отчаялся, что решил погибнуть в бою? Или он и правда хочет отбить меня у Михаила? Я ненавидел Исмаила. Но теперь понял, что и Михаил не собирался оставлять меня в покое. Никогда ещё меня так крепко не держали за горло. Я не знал, что испытывать к ногайцу. Они пришли не как защитники, не как гости, а как хозяева. А я чувствовал себя настолько ничтожным, что не мог ничего сделать. Все эти попытки сопротивляться выглядели так жалко, что мне хотелось провалиться в ту яму, которую роют на моей земле чужаки. Исмаил — злой. Но я хотя бы его знал. Ногаец был такой же кочевник, как и я. Хотя меня таковым не считал. Трепетное отношение к окружающему миру, к земле, к воде, умеренная охота — вообще всё, чтобы не ранить ТабиғәтПрирода на башкирском. Исмаилу я без задних мыслей показывал самые красочные и сакральные места своей земли. Ибо я надеялся, что он не посмеет их осквернить. Не тронет оберегаемые святые родники, не нарушит покой духов, спящих в пещерах, и ничего оттуда не вынесет. Не будет рыть белоснежные склоны шиханов. Я почему-то считал, что раз я храню и оберегаю то, что нам так щедро подарила природа, — для исцеления души, когда видишь всю эту красоту, — то и другие, это увидев, поймут. Оказалось, что нет. Надо защитить всё от этих чужаков, которые, словно бараны с жадными взглядами, вошли в сад, полный драгоценных, сладкопахнущих, ярких цветов. Видят только способ набить желудок. Если все равно на мои липы, то и на остальное! Они такие! Ибо сразу видно по тому, насколько нагло они себя ведут! Какие наглые речи произносят! Ни капли уважения ко мне. А достоин ли я уважения, если даже защитить себя не могу? Идиот. Баран тут только я. По собственной глупости пустил паразитов в собственный организм. Сам выпил яд в надежде на исцеление. Меня одурили. Лучше бы в бою проиграл! А не так! — Что задумался, собака без хозяев? Ты даже одному хозяину не можешь быть верным, да? — прервал мои мысли Исмаил. — Я верен себе. Я не твой вассал, а с Михаилом у меня договор. Если он не выполняет его — я не обязан терпеть. — Урусы Казанское ханство сровняли с землёй, а ты что можешь? — Мне всё равно. Пусть хоть сровняют, но склонять голову из-за страха я не буду. — Дурак недобитый. А за что ты тогда борешься? Мёртвым ты полезнее им — под ногами путаться не будешь. — Да что ты привязался?! — рявкнул я. — Отстань от меня! — Тебе повезло, что ты мне нужен здоровым. Я бы избил тебя так, что лица бы не видно было. — И не думай, что можешь безнаказанно издеваться надо мной. Я терпеть не буду. — Надо же. Мелкая собака больше всех лает? Я дёрнул поводья, заставив Агидель идти быстрее и обогнать ногайца. К чёрту его речи слушать. — А знаешь, почему лает? Потому что боится, — догнал меня Исмаил. Я стегнул коня Исмаила, но ногаец резко дёрнул за поводья, не дав лошади рвануть вперёд. — Мы это уже проходили, — оскалился ногаец. Я снова попытался уйти вперёд. — Ну-ка стой! А то опять ударю так, что шапка ещё дальше отлетит. Я только прибавил ходу. — Не смей меня игнорировать! Не боишься, что брошу тебя на растерзание урусам? — Делал бы ты это по доброте душевной, — вздохнул я и двинулся ещё быстрее. — Ты мне должен ясак, понял? — Я не тебе уже плачу. — Мне! Никому другому ты не принадлежишь! — Все мы принадлежим Всевышнему. И больше никому. — Доиграешься ты! — прошипел бей, но отстал от меня. Когда мы доехали до башкирской деревни, был уже почти көнбайыш — закат. Солнце опускалось за острые верхушки деревьев, наливалось краснотой. Побагровело небо, закрасив оранжево-красным тучи, облака у горизонта вообще горели языками. Залилось кровью озеро, ветер дыхнул прохладой, разбушевались комары. А лягушки начали свой вечерний хор. Я замер, трепетно следя, как опускается оранжевое светило. Каждый закат — это необыкновенное событие, к которому уже все привыкли. Это грань, когда день сменяется ночью. Начинался эңерНачало вечерних сумере, закат. Это время считается временем пробуждения нечистых сил, духов болезней. Именно сейчас они полны сил, энергии — и особенно злы. Мы ведь для людей тоже ены, халыҡ эйәһе, но на нас влияет только состояние народа. — Что замер? — рявкнул ногаец. — Давай быстрее! Исмаил нервничал. Чем ближе к башкирскому кочевью, тем больше он ёрзал в седле и оглядывался. Даже конь под ним, чувствуя настроение хозяина, резко взмахивал хвостом. Я тронулся вперёд, но ногаец бросил рассеянный взгляд на закат, стегнул коня и, не дождавшись меня, рванул вперёд. Я бросился за ним. — Куда ты?! — крикнул я ему вслед. Но тот не отвечал, всё гнал, не жалея коня. Мы отделились от ногайского отряда, который продолжил путь в башкирский аул. Ногаец свернул на тропинку в лес, спрыгнул чуть ли не с бегущего коня прямо перед родником и бросился мыться. Я остановил Агидель, спешился и поймал за узду коня Каракая, который беспокойно крутился вокруг хозяина. Я коснулся его широкой шеи. Исмаил уже скрылся за деревьями. Теперь я понял, что случилось. Солнце опустилось — время вечернего намаза. Когда он стал религиозным? Если так, то как он мог забыть про вечернюю молитву? Даже не успел подготовиться — молится прямо на голой земле. Я вытянул из-под седла узорчатый войлочный коврик и направился за ногайцем. Исмаил молился в знакомой мне стойке. Прямая спина, опущенная голова — глаз не видно из-за длинных волос. Перед собой он постелил свой чёрный халат. Я стянул свой, постелил рядом ковёр — Исмаил сделал шаг вбок и опустился на колени уже на ковёр. Стряхнул елян и повесил его на ветку. Исмаил не отвлекался, шептал про себя молитву. Я решил оставить его в покое. Подойдя к ключу, где уже родниковую воду хлебала Агидель, я сам вдоволь испил студёной воды, набирая её в ладони. Отсюда я видел голые чистые пятки Исмаила. Я наблюдал за ним и почувствовал религиозный трепет. Мне тоже хотелось сесть рядом. Однако монолог с Всевышним — это личное. Тревожить нельзя. Да и близко к Исмаилу я не подойду. Вера была внутри меня. Я молился на своём языке. Арабский знал, но предпочитал всё же молиться на родном. Я привёл за узду лошадь ногайца к роднику. Фыркнула недовольно Агидель, оторвалась от родника, мотнула головой и ушла пастись на лужайку. Исмаил всё ещё молился. Ему тяжело. Он скрывает всё в себе. И сейчас, наверное, идти брать крепость — тоже тяжело. Распыляется в разные стороны. А ещё и голод. Мне его было очень жаль, хотя и крови он мне попил. Из-за него всё это. Я пытался избавиться от цепких лап ногайца. Он в последнее время словно с цепи сорвался, как бешеный волк. Насколько он стал агрессивным, насколько злым… Словно его подменили, словно ен поселился в него и вытеснил старого Исмаила — весёлого и простого, хоть и с толикой высокомерия. Я знаю, не власть ему затмила глаза, а боль. Но от этого мне не легче. Я тоже хочу жить. Я не хочу умирать от голода или быть проглоченным Исмаилом. Я не хочу кануть в лету, даже не увидев, как буду выглядеть в расцвете лет. Я тоже хочу видеть небо, чувствовать ветер, встречать новый день. Пусть и засыпаю с тревожными мыслями, пусть и встаю с тяжёлым сердцем, пусть жизнь моя — сплошное выживание. Но что мне остаётся, если не бороться за себя? Может, став ближе к Всевышнему, его волчья свирепость утихнет? Как же было хорошо, когда я жил сам по себе! Лес, степь, юрта, домик и Агидель. И никого. И что мне не жилось — всё тосковал, ходил, мол, одинокий. "Вернуться бы в то время, когда всем не было до меня дела!" Я тяжело вздохнул и поднял глаза. Башкирский улус богат на хищных птиц. Поднимая взор, часто можно увидеть гордых созданий с широкими, сильными крыльями. Все мелкие гады не забывают смотреть в небо, прижимаются к земле, поднимают пугливые глаза вверх — лишь бы зоркий король птиц не приметил их. Вот ему — просторно, свободно. Ибо никто не осмелится подняться на такую высоту. Вот такой мир. Либо осваиваешь пространство, которое не выдерживают другие — как, например, это сделали остяки, — либо терпишь конкуренцию. Испытания нужно принимать покорно. Люди подобны зверям. Животный мир суров. Однако у зверей нет жажды власти и желания самоутвердиться за счёт золота и унижения остальных. Животные берут лишь то, что им нужно. Закрывают базовые потребности. Жадность. Гордыня. Вот что движет захватчиками. И если ты слаб — никакое верещание не поможет. А толку тут от моих страданий? От моих верещаний? Мне почему-то стало легче на душе от того, что я увидел Исмаила не только агрессивном дивом. Яркими красками промелькнули перед глазами воспоминания: как под всплеск воды и ослепляющие блики волн мы сидели на горячем песке и увлечённо обсуждали сны… Как я лежал, прикованный к постели на нарах, укутанный в пёстрые пуховые одеяла, и слушал, как играл на думбре Исмаил в ногайской юрте. Из-за деревьев вышел Исмаил. Я поднялся. Он на ходу натягивал ремень на еляне. — Я тебе благодарен за ковёр. Только больше не помогай, когда тебя не просят, — фыркнул Исмаил - Я сперва думал, что пропущу вечерний намаз, но так и не решился. Еле успел. Я ожидал благодарности от ногайца, поэтому его слова больно ударили меня. Я не нашёл, что ответить. «Я вообще-то еще и твою лошадь напоил. И сделал это не как слуга, не как вассал. Нет. Я просто люблю лошадей» Я вскочил на Агидель и стиснул зубы от боли в ладони — я забыл про рану и снова напряг руку. Уже появились первые звёзды. На горизонте сверкнула Ҡот йондоҙо. — Почему ты волосы отращиваешь? — внезапно спросил я ногайца, который задумчиво ехал рядом. — Я не задавался этим вопросом. Просто ношу, и всё. Временами стригу коротко. Быстро у меня волосы растут. Был бы я девкой — краше меня никого бы не было, — подозрительно просто ответил ногаец. "Может, Исмаил жалеет о своей грубости? Да никогда в жизни." — Я помню, ты один раз стригся под ноль, когда у тебя вши появились, — продолжил я. — Ты мне об этом решил напомнить? Сказал же — меня тогда заразили! — Стричься надо, раз хочешь быть ближе к Всевышнему. — Не лезь не в свои дела. За собой бы следил. Лезешь, куда не надо, сидел бы смирно. — То есть ты советуешь сидеть и ждать? Это напрямую меня касается. — Ты усугубил своё положение, чёртов дипломат. Отравил жизнь соседям. Всех своими врагами делаешь. — Но я хоть что-то делаю! Я не буду сидеть сложа руки! — взвыл я. " Он ещё не знал, что со мной происходит. Или знал давно?" Исмаил издал раздражённый стон, больше похожий на рык, и хлопнул себя по лбу: — Мне твой брат говорил, что ты баран, но я не думал, что ты настолько тупой и упрямый. — Мне всё равно, что он про меня говорит! — вспыхнул я. Как же неприятно, когда меня обсуждают. Явно и Исмаил добавил про меня своё. — Сам, как знаю, так и живу! Исмаил усмехнулся. Ему понравилось, что задел меня за живое. — Слушал бы ты Айнура больше — глупостей бы меньше делал. Он хоть и та ещё гадюка, но довольно умен. — Да? А он в каком положении? Чем ему знания помогли? — Он дипломат, переводчик. Как и касимовец. — Уж точно, как он я есть с рук захватчиков, предав себя, не буду! Терпеть унижение? Сидеть тихонько, позволяя плевать в себя и пинать? Делать всё, что скажут, лишь бы не трогали? — Жена его у предателя-щу́рина. А сын при дворе Москвы. Хоть прикажут его поставить на колени — Айнур это сделает, пока его семья в руках у Михаила. Мне стало стыдно за то, что я сказал. Я лишь хотел объяснить, что не позволю себя обижать, а не унизить Айнура. — Ему ещё повезло — сохранили жизнь ему и его семье, — продолжил Исмаил. — Очень, — пробурчал я, пытаясь проглотить ком, подступивший к горлу. — Глупо он поступил, — задумчиво вздохнул ногаец. — Всё пытался умаслить Михаила и страх показал тем, что сдал практически половину территорий. Он проиграл уже до взятия. Пару раз попадал под влияние Михаила, хотя и скрывал это дипломатией. Сдал все позиции — и только под конец, из-за того, что Крым дал ему втык, решился на битву. — Он хотел защитить семью, — коротко бросил я, не желая продолжать диалог. "Әйткән һүҙ, атҡан уҡ, бороп алып булмай." — Нечего было заводить семью, раз защитить не можешь. Хоть бы спрятал, увёл куда-нибудь, — внезапно начал осуждать Исмаил. — У него сильная крепость, — наоборот, начал защищать я. — Духом он слаб. Если дух слаб — сколько ни строй крепостей, ничего не поможет. Я ни разу не видел, как он полноценно сражается. Было ясно, что долго он глаза мозолить не будет. Жаль только — не успел сам его за шкирку схватить. Больно скользкий, как змея. "У самого жену украли", — мысленно возмутился я. Мне не понравилось, что он слишком строго осудил Айнура. Но Исмаил — степняк, воин, из ордынской среды, где слабость строго осуждалась. Проигрыш — тоже. Даже смерть от болезни, а не от сабли. — Жизнь такая вещь. Сильный пожирает слабого, — пожал плечами ногаец. Я скосил на него глаза. — А может, наоборот? Слабые пожирают сильных? Исмаил задумчиво потер подбородок и нахмурился — видно было, что он увлёкся разговором, оставив пока тяжёлые мысли. — Я не совсем понял. Что ты имеешь в виду? — Слабые — самые живучие, потому что они слабые. Паразитируют на сильных, выпивая их силу. Любой, кто губит другого, делает это из страха возмездия или алчности. Пожирают — из страха. Рабы собственных грехов. Слабы — и не будут никогда счастливы. — Этак ты загнул. Осуждаешь великих завоевателей? Они вошли в историю. Те, кто не смог защититься, канули в лету. — Скажи мне, кто из великих завоевателей был счастлив? Джучи был счастлив? — Ты мне покажи хоть одного просто счастливого воплощения. — Я. Исмаил распахнул глаза в удивлении — и звонко рассмеялся: — Ты? Не похож ты на счастливого. Ты уж точно нет, — покачал головой Исмаил. — Я счастлив. Я жив, руки-ноги на месте. И мне есть за что бороться. Вокруг меня — прекраснейшие творения природы. Вероятно, в раю так же красиво, как и здесь. И это всё моё. — Вообще-то моё. Не забывайся, вассал. Я слишком устал морально, чтобы доказывать упертому Исмаилу обратное. Я просто промолчал, на западе зловеще светилась красная каемка. Предвесник жаркого дня или кровавой битвы. Но вокруг уже смеркалось, застрекотали сверчки, запели соловьи. Закрылись уже многие цветы, однако сладкий запах стал еще ярче. Замер между кронов деревьев вечерний ветер. Тут в опять я услышал смешок Исмаила: — Ты, конечно, умеешь удивлять людей, счастливый, — продолжил Исмаил уже больше с иронией, чем со злобой.