3. Сумеречное

      Они вывернулись из небытия и рухнули на мокрый асфальт. Тишина улицы давила — слишком чистая после криков, что ещё звенели в голове, слишком ровная после сумасшедшего эха проклятий, перескакивающих по камням лондонской улицы.       Казалось, это было вечность назад.       Сириус лежал на спине, распластанный, как выброшенная на берег рыбёшка. Мир замедлился — не остановился, именно замедлился — как если бы кто-то вылил в механизмы времени густое масло.       Блэк перекатился на четвереньки и, простонав, не смог сдержать тошноту. Его вывернуло наизнанку, а в ушах нарастали отголоски звуков — человеческие крики, месиво из тел и хруст костей.       Смех кузины, звонкий, режущий, насыщенный наслаждением вернулся следом. Вспышки зелёного и багряного мигнули в памяти. Запах гари. Боль, рассыпающаяся тысячей кинжалов по телу. И, как леденящая нота в дурно настроенной мелодии, — воспоминание о последнем, что она бросила в них, облизав словом, как кнутом: сумеречное.       Он знал это проклятье так же, как знал трещины на потолке в гостиной на Гриммо. Фамильное. Чужими не лечится, по-настоящему не лечится — если только не по-блэковски. Режет не ножом, а как тонкий хлыст. Рана рваная, кривая, не слушается чужих чар. Шрам — серебряная нить, впаянная в кожу навсегда.       Сириус утер рот рукой, откашлявшись, воздух колол ребра. Тело отзывалось болью. Плечо, бедро, ладони — всё звенело. И вместе с этим тупым звоном в сознание ворвался страх, чужой и близкий одновременно: он ведь был не один.       Лили.       Он рывком поднялся на локтях, мир качнулся и вложил в глаза искры. Блэк нащупал палочку, мокрая древесина скользнула в пальцах. Темнота улицы была почти абсолютной, лишь редкие окна, квадратики чужой жизни, отсвечивали бледно-жёлтым где-то за шторками.       — Лили, — сказал он хрипло и сам себя едва услышал. — Лили!       Она была рядом, тоже распластанная, как и он сам мгновение назад. Сириус сжал челюсти, чтобы не застонать от боли, и подвинулся ближе к девушке. Этот перенос был жутким, чудо, что его самого не разорвало пополам.       Опустившись рядом с девушкой на колени, Сириус принялся осторожно её осматривать. Конечности на месте (хвала Мерлину, её не расщепило от аппарации). Медные волосы растрепались, влажными прядками прилипая к лицу. Эванс дышала часто, широко распахнув глаза. И держала левую руку — нет, правую — прижатой к туловищу.       На коже под разорванной рубашкой, между запястьем и локтем, блеснула мокрая полоска, словно кто-то шлёпнул её бритвой.       — Сядь, — рявкнул он, быстрее, чем успел подумать. — Дай руку. Пожалуйста.       Она моргнула, с трудом фокусируя взгляд на его лице, и кивнула. Сириус осторожно взял её предплечье. Кожа была ледяной, но под ней билось жаркое, как уголь, пульсирующее зло проклятья. Сумеречное оставляло не просто разрез, оно оставляло в теле трепет, едва уловимое подвывание, которое слышат только те, кто это знает. И он знал. Он вырос под этим звуком.       — Это… — Лили втянула воздух, ее губы побелели. — Жжёт.       — Знаю. — Блэк поднял палочку над девушкой. — Люмос.       Свет выплеснулся маленьким сгустком и упал на её руку. Рана шла рваной дорожкой, как тонкая молния, и в свету она была совсем не красной — серебристо-серой по краям, с глубиной, в которой темнота казалась неестественно плотной.       Сириус позволил себе зажмуриться на мгновение, а затем, шатаясь, поднялся на ноги.       — Вставай, Эванс, — Блэк перехватил девушку подмышки и потянул её вверх.       Девушка, словно тряпичная кукла, поддалась ему. Перекинув её здоровую руку себе на шею, Блэк оглянулся.       — Где мы? — на выдохе одними губами произнесла Лили.       Сириус вздохнул. Не самое удачное место, но, видимо его магия решила по-своему — «в безопасность», твердил он мантрой, перед тем как аппарировать из того ужаса, в котором они оказались. Видимо, магия, словно какой-то древний рудимент, решила, что безопаснее всего — с семьей.       Безопасным местом оказался пригород Лондона, Хаверинг. Тут жила кузина Меда со своим магглом Тонксом.       Безопасным оказалось место, куда он не должен был приходить.       Коричневые, казавшиеся чёрными в ночной темноте, сдвоенные домики растянулись по улице аккуратным одинаковым ансамблем.       Сириус остановился у низкого знакомого крыльца прямо перед входной дверью. От всех прочих одинаковых домов этот отличался одним — Блэк почувствовал, как над кожей прошелестело знакомое: охранные чары шевельнулись, узнали его, но не впустили. Он поднял руку, постучал осторожно — два коротких, один длинный — и остался стоять, держа Лили под локоть, чтобы она не осела.       Эванс дышала неритмично. Сумеречное трепетало под её кожей так, что Сириус нехотя сам чувствовал присутствие проклятья.       Щёлкнул замок. Тонкая, нервно-собранная Андромеда появилась в приоткрытой двери. Спутанные чёрные волосы и наспех накинутый халат окатили Сириуса стыдом. Он знал, что иначе не мог. А если бы мог, ни за что бы сюда не явился.       Меда смерила кузена острым взглядом. По-блэковски чёрным.       Полоснув парня раздражением, она мгновенно переменилась в лице, стоило ей заприметить Лили.       — Мерлин… — тихо выдохнула Меда. И уже другим голосом добавила, — Быстро внутрь. И никаких палочек на виду.       Она отступила, пропуская их. Андромеда наспех закрыла дверь, щёлкнув ещё одним, особым замком, почти незаметным, свет его скользнул по дверному косяку и погас.       — Тихо. Тэд спит. — Андромеда вытащила из-за пазухи палочку и взмахнула ею, накладывая на гостиную оглушающее.       Сириус кивнул. Он бережно усадил Лили на диван в гостиной, где абажур лампы с мягкой бахромой отбрасывал тёплое пятно света. Лили, казалось, теряла сознание. На лбу у неё выступила испарина, кожа стала болезненно белой. Нужно было срочно что-то предпринять.       — Прости за вторжение, — прошептал он, но Андромеда уже опускалась на колени рядом, закатывала рукав. Порез на коже Лили дрогнул, живой, как тонкая змейка.       — Сумеречное, — выдохнула Меда. — Кто наслал?       — Потом, — отрезал Сириус. — Можешь?       — Могу, — сказала она, как будто это было констатацией погоды. А затем добавила, обращаясь к Лили: — Ненадолго станет хуже, терпи.       Эванс медленно кивнула. Блэк почувствовал, как пальцы её здоровой руки сжались на его рукаве.       Меда сосредоточенно кивнула в ответ и возвела палочку над раной. Помедлив ещё мгновение, она принялась нашептывать заклинание.       Внутри у Сириуса ухнуло что-то старое и болезненное. Слова, шепчущие, кусачие, те, которыми «лечили» дома. Он вспомнил инструкции, от которых его всегда воротило. Вспомнил запах уксуса и крови на столе, и смех, такой же, как сейчас стоял в ушах.       «Не по-блэковски — оно только хуже зарастёт. По-блэковски — зарастёт правильно».       — Сириус! — прошипела Меда. — Быстро неси уксус!       Сириус проморгался. Кажется, он слишком сильно погрузился в свои мысли. Без труда отыскав уксус на кухне, он передал бутылёк кузине.       — Это не рана, — пробормотала Андромеда, больше себе. — Это отпечаток. Его можно вытянуть, если не дать ему зацепиться за сосуды. Уксус — сюда.       Андромеда плеснула пахучей жидкости себе на пальцы и обрисовала вокруг пореза тонкое кольцо, потом кончиком палочки едва коснулась кожи. Лили дёрнулась, но руку не отвела. Серебро раны словно задумалось, растеклось тоньше, а Андромеда ловко, терпеливо «скатывала» его к краю, к нарисованному кругу, где проклятый блеск гас.       — Грязная кровь? — беззлобно спросила Меда. Сириус знал — она не имела ничего дурного ввиду.       — Лили магглокровка, — с нажимом ответил Блэк.       — Заживает хуже.       Сириус взглянул на Лили ещё раз. Она была какой-то испорченной карикатурой на саму себя — грязная, с разбитыми босыми ступнями и рваной одеждой. Измученная непростительным проклятьем, и осквернённая блэковской магией. Сириусу вновь подурнело.       — Я курить, — прохрипел он.       Меда не отреагировала, сосредоточенно колдуя над запястьем Эванс.       Сириус по памяти нашел выход на задний двор. Присев на высокую деревянную ступеньку, он дрожащими пальцами пошарил по заднему карману и вытащил оттуда сплюснутую помятую коробочку. Перехватив зубами сигарету, он, дрожа, пытался поджечь её палочкой. Рука ходила ходуном и ничего не получалось. Сириус вдруг заметил, что его ладони все еще покрыты кровью Эванс.       Выругавшись, Блэк вырвал изо рта сигарету и швырнул её на землю. Рядом швырнул палочку. Он согнулся, ухватился за волосы — тянул так, будто мог выдернуть из головы весь сегодняшний день, — и уткнулся лбом в колени. Вой сорвался сам собой, рваный и звериный.       Слезы обжигали щеки и горели солью на свежих ссадинах.       Блэк попробовал вдохнуть, но внутри грохотала давка: крики, толчки, чьи-то пальцы, вцепившиеся в рукав; он вспомнил как люди становились массой, липкой, безголовой и как заклинания вспарывали воздух.       Роуз. Нелепый, веселый Роуз. Сириус впервые увидел смерть не книгой, не шепотом из гостиной, не легендой из уст кузенов — увидел, как тело стало чем-то чужим. Звук, с которым человек ударяется о камни, оказался не таким, как он представлял. Тише. Несправедливо тише.       Блэк давил на свои глаза, из которых сочилась солёная горячая влага, но образы не исчезали.       Стеклянный взгляд Эванс, по которой Круциатус ползал, словно миллионы крохотных ножей.       Как Белла выплюнула семейное проклятие, точно ведь целилась в него, смотри, мол, щенок, и не забывай, чей ты. Блэковское сумеречное — яд, который Сириус, кажется, носил в крови всегда. Он хотел отмыться. Хотел вывернуть кожу и ободрать, чтобы не осталось ни одной буквы фамилии.       А теперь и Лили была помечена этой падалью.       Сириус ненавидел их всех, кто говорил правильными голосами о древности и чистоте, кто ставил холодные ладони ему на плечи в детстве и учил держать палочку «как положено». Ненавидел их, и себя ненавидел тоже.       Мать всегда говорила: «Слабый щенок». Сириуса вдруг кольнула правота её слов. В глубине дома он услышал шелест своего имени.       Вернувшись в гостиную, Сириус увидел, что Меда всё ещё колдовала.       Последний отсвет упёрся в тонкий белёсый след у локтя Эванс и замер. Андромеда подождала мгновение, а потом одним резким движением рванула палочку от себя. Лили выдохнула и опустила голову на спинку дивана.       — Готово, — шёпотом сказала Андромеда. — Шрам останется.       Лили слабо кивнула, прикрыв глаза.       — Ей нужно отдохнуть, — добавила Меда, поднявшись на ноги. — Пойдем, сделаем чай.       Сириус послушно проследовал за кузиной на кухню. Раздражение в её движениях утихло. Резкость, с которой она поправляла сползший рукав халата, почти сердитый щелчок ногтем по деревянной коробке выключателя — это был, скорее, страх. И при всём этом та упрямая собранность, с которой просыпаются люди, привыкшие сначала действовать, а уже потом понимать, что им страшно.       Сириус шагнул ближе к Меде, и его голос прозвучал срывающимся шёпотом.        — Спасибо.       Меда коротко кивнула, тихонько загремев чашками.       — Выкладывай, — потребовала она.       И Блэк выложил. Рассказал всё: про нападение, про давку и про то, как они с Эванс едва спаслись от безумной кузины и её не менее безумного мужа.       — Ты выбрал худшее из возможных решений, — выдохнула она так же тихо. — А если бы Белла бросилась за тобой в вихрь аппарации? Сейчас мы все, — она красноречиво стрельнула глазами куда-то в сторону спальни, — могли быть мертвы.       Сириус поджал губы. Он бы ни за что не явился сюда по своей воле. Ни за что не поставил бы кузину под удар. Чёртова магия решила за него.       — Ужасное решение, — твёрдо повторила она, но затем голос её чуть смягчился, — Но из всех доступных единственное правильное.       Андромеда посмотрела на него долго. В этом взгляде было упрямство Блэков, усталость и страх не столько за себя, сколько за жениха. И всё равно то тепло, которое он помнил с детства. Редкое, почти запретное в их фамилии.       — Нужно отправить патронус Поттерам, — вдруг спохватился Блэк, — или Люпину. Хоть кому-нибудь.       — Исключено, — отрезала Меда. — Слишком опасно и легко отследить. Ничего не станем до утра делать.       Сириус поджал губы. Андромеда скрывалась уже почти два года. Сбежала с магглом, отреклась от магии и старалась жить так, будто ничего дурного не происходит. Сириус не мог понять, осуждал ли он её за это.       Вернувшись в гостиную, они обнаружили Эванс завалившуюся на бок и поджавшую под себя ноги. Она по-прежнему была вся грязная, с разорванной в рукаве рубашкой. Сириус, в общем-то, выглядел не лучше.       Меда провела палочкой, приведя девушку в порядок, насколько это было возможно, а следом сделала то же самое для кузена. Ссадины на ладонях и щеках защипало.       — Тэд не должен увидеть вас в таком виде, — сказала Меда. — Пусть девочка спит тут, не будем её тревожить. Тебе постелю в гостевой спальне.       Сириус снова глянул на свернувшуюся на диване Эванс.       — Я лягу тут, на полу.       Меда не стала возражать. Кузина притащила в гостиную пару одеял и подушки. На полу было жёстко, но Блэк был даже рад этому — неудобство держало в настоящем, не давая ускользнуть в ту липкую пустоту после всего пережитого.       Одеяло пахло домом Меды: мылом, пылью старых книг, чем-то травяным, знакомым с детства. Он натянул край на плечо и слушал, как рядом ровно дышала Лили.       Сириус подумал о друзьях, закусив с силой губу. Они ведь выбрались, правда? Должны были. Их всегда было четверо, и вчетвером мир был розыгрышем, а не ловушкой. И ещё Марлин. Пусть парни вытащили и её тоже. Пусть.       Лили шевельнулась, и её рука мягко свесилась с дивана. Блэк зажмурился. Он не может смотреть на её руку — будто туда, под светулю девичью кожу, вживлён чужой семейный герб. Его магия, его кровь — это она ударила Эванс, не важно, чьими устами произнесены были слова. И этот тонкий шрам останется, напоминая ей о том, к чему Сириус не хотел бы иметь отношение.       Блэк поймал себя на том, что дышит поверхностно, как тогда, в детстве, когда слышал шаги за дверью и считал вдохи, чтобы не расплакаться.       Карту шрамов на своем теле он знал наизусть, мог бы вести пальцем, как по атласу. Этот — от драконьего когтя на перстне матушки на втором курсе, смешная история с плохим финалом. Этот — над сердцем, тонкий, как волос, от сумеречного, которое «почти» не задело. Этот — на ключице, полученный в ту ночь, когда он впервые всерьёз решил, что уйдёт из дома и никогда не вернётся.       Сириус знает наверняка, что у Меды тоже есть такие отпечатки войны с собственной семьей. У них у всех были.       На диване Лили шевельнулась, тихо что-то произнесла и замерла, снова выровняв дыхание. Блэк поймал этот ритм и постарался подстроить свой, как в детстве подстраивал шаг под дыхание младшего брата, пока ещё верил в линии и гербы.       Сириусу хотелось встать и ходить — до изнеможения, до тупой боли в ступнях, лишь бы не слышать, как внутри трещит лёд. Но он оставался на полу, потому что утро было где-то впереди, а до него нужно дожить, не растеряв себя по углам.