21. Инстинкт

      Сириус не помнил себя до рождения брата.       Он был слишком мал тогда, два года от роду, и время до Регулуса растворилось где-то в тумане, оставив после себя лишь ощущение, будто до этого момента Сириуса вовсе не существовало. Все тусклые воспоминания детства были уже с Регом, словно брат появился не позже него, а вместе.       Иногда Блэк злился на то, что брат вообще был.       С самого начала ему приходилось думать о чужом благополучии, и это въелось в него глубже, чем любые материнские наставления. Это был инстинкт. Брать вину на себя, защищать, выгораживать. Вставать между братом и всем остальным миром, чем бы этот мир ни грозил в тот момент — материнским гневом, темнотой в коридоре, косым взглядом отца. Что угодно, лишь бы мелкий был в порядке.       Сириус помнил, как Рег приходил к нему по ночам. Босой, в длинной ночной рубашке, с этими своими огромными глазами, в которых плескался страх темноты. Он забирался под одеяло, прижимался ледяными пятками, и Сириус, ворча, обнимал его, чтобы потом не спать всю ночь. Караулить рассвет. Считал минуты до первого серого света в окне, чтобы успеть отправить брата обратно в его комнату. Потому что если мать увидит их, если решит, что это блажь и слабость, недостойная сыновей благороднейшего дома, то накажет обоих. Но Рега сильнее, потому что Рег младше, а младших почему-то всегда наказывали показательнее.       Защищать брата было выбито у Сириуса внутри черепа.       И сейчас, стоя в промозглой мужской уборной, Блэк упрямо убеждал себя, что он собирается сделать только то, что оправдано ровно таким же инстинктом. Просто вывернутым наизнанку. Эванс сказала — иногда, чтобы исцелить, нужно причинить боль. Фраза застряла у Блэка в голове, как заноза, и он теперь цеплялся за неё, будто это могло хоть как-то его оправдать.       Ну или (вариант куда более вероятный) Сириус был полным идиотом и просто ничего лучше не придумал. Время поджимало. Оборотное почти дозрело в котле, каникулы вот-вот начнутся, а вместе с ними возвращение на площадь Гриммо.       Думать было некогда.       Он затушил невкусную сигарету о стену уборной. В помещении воняло сыростью, застоявшейся водой и чем-то кисловатым; было мрачно, как в склепе. Заколдованные свечи давали слишком мало света и скорее нагоняли жути, чем разгоняли её — их пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные шевелящиеся тени. Дело шло к вечеру.       Сириус знал, чем Регулус занимается перед ужином. Всё-таки, близились экзамены и для него тоже, так что младший брат коротал вечера в библиотеке. Он, в отличии от Сириуса, относился к учебе серьёзнее. Как минимум, его всё ещё могли наказать их родители.       Так что Блэк растер окурок по стенке, щелчком отправил бычок под раковину и вышел в коридор.       Библиотека была за двумя поворотами, и Сириус именно этим и занимался — караулил брата. Как последний трус, из-за угла.       Конечно, он мог бы сказать Джеймсу и Питеру. И конечно, они бы покрутили пальцем у виска и принялись настаивать на другом плане, более разумном. Сириус даже сказал бы Лунатику, будь тот сейчас в замке, рискуя выслушать такой ушат нравоучений, что от одной мысли во рту делалось кисло. А ещё он рассказал бы… нет. Эванс он бы точно ничего рассказывать не стал. Каким-то чудом ему удалось утаить от рыжей ведьмы свои намерения, хотя, зная её проклятую проницательность, она наверняка о многом догадывалась.       Так или иначе, Блэк не сказал никому.       Ему не хотелось придумывать что-то другое. Не хотелось слушать логичные доводы, взвешенные замечания, разумные альтернативы. Хотелось просто покончить с этим. Вырвать эту дрянь из груди с корнем, чего бы это ни стоило.       Чем ближе подступало Рождество, тем более взвинченным становился Сириус. Тем меньше он спал, тем резче отвечал на самые безобидные колкости. Под кожей скопилось слишком много игл, слишком много оголенных нервов — казалось, тронь его, и он вспыхнет, разлетится на части. Поэтому думать… нет. Думать он оставил кому-нибудь другому. Пусть Эванс думает. За неимением Лунатика она стала в их компании самой разумной.       В их компании.       Сириус усмехнулся сам себе. Он и не заметил, в какой момент вдруг присоединил девчонку к их компании, пусть она без малого месяц торчала с ними над зельем, чихая от паров и споря с Джеймсом до хрипоты. Что ж. Жизнь иногда бывает до ужаса забавной.       Он усмехнулся снова и развернул Карту Мародёров.       Брат всё сидел в библиотеке. Один. Чернильная точка с его именем замерла между стеллажами, аккуратная и неподвижная.       Теоретически, Сириус мог бы прямо сейчас ворваться туда и сделать, что задумал. Быстро и без свидетелей. Но странная тревога вдруг сковала его по рукам и ногам, обвилась вокруг горла и заставила ждать. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Он и сам не мог понять, чего именно ждёт. То ли удобного момента, то ли того, что решимость наконец его покинет и можно будет с чистой совестью развернуться и уйти.       Когда чернильный след Рега двинулся на карте в сторону выхода, Сириус подобрался. Он стукнул по карте палочкой, сунул её за пазуху и вжался в тень у стены. Сердце застучало в горле.       Завидев до боли знакомую макушку тёмных волос, Блэк оттолкнулся от стены и пошёл прямо навстречу. Высокий, худой, весь в черном, он, наверное, походил сейчас на дементора. А Рег, упёртая скотина, делал вид, что не замечает. Только побелевшие костяшки пальцев, стиснувших стопку библиотечных книг, выдавали его.       — Рег, — окликнул Сириус.       Брат не поднял глаз. Попытался сместиться влево, вжаться в стену, только бы не пересечься, только бы проскользнуть мимо, будто Сириус был не человеком, а неприятным полтергейстом.       Вот тебе и кровь.       Сириус позволил ему проскользнуть, а затем пошёл следом. Внутри поднималась горечь, тёмная, вязкая, и он чувствовал, как её подогревает злость. И решил, что это к лучшему. Так проще.       Он нагнал брата на первом повороте перед лестницей в быстрые пару шагов и с силой толкнул того в плечо. Рег, не ожидавший удара исподтишка, растерялся и качнулся вперед. Библиотечные книги взмахнули крыльями и с хлопаньем страниц осыпались на пол. Зато Блэк-младший наконец поднял глаза.       Его рот изогнулся в презрении — это выражение сделало мальчишку до тошноты похожим на Вальбургу. Та же складка у губ, тот же холод во взгляде. Сириуса передёрнуло. Всё-таки сам Сириус больше походил на отца.       — Теперь-то ты меня слушаешь?       Он не собирался разыгрывать такую сцену. Драматизм в его словах и жестах появился сам собой.       Регулус дернулся за палочкой, но Сириус его опередил, коротким взмахом выбив деревко прямо из кармана мантии. Палочка со стуком отлетела в сторону.       — Какого дьявола, — зашипел Регулус.       Он весь ощетинился, вскинул подбородок; на фарфоровых скулах проступили красные пятна. Так было всегда, когда Рег злился по-настоящему, — маска трескалась, и сквозь нее виднелся живой человек.       — Еще и разговариваешь, — протянул он. — Надо же.       Сириус уже давно смекнул, в чем состоит семейная политика в его отношении: жестоко, показательно игнорировать само его существование. Не смотреть. Не отвечать. Не говорить. Не слушать. Только Белла нарушила этот обет молчания тогда, летом. Регулус же держался блестяще, ни разу не сорвался, ни разу не оглянулся.       Сорок очков чистейшему и благороднейшему дому Блэк.       Сириус не стал больше медлить. Раздражение удачно перелилось в злобу, и он набросился на брата с кулаками.       Руки давно скучали по этому ощущению. По глухому чувству удара, по отдаче в костяшках. Магия не могла с этим сравниться, что бы там ни говорили. Магия была чистой, отстраненной, безличной. А это было настоящим. Регулус шипел, извивался, неумело пытался дать сдачи, и его удары приходились куда-то в ребра, слабые и торопливые.       Конечно, Сириус не собирался его калечить. Помутузить для вида, свалить, прижать — и выдрать пару волос. Ради этого всё и затевалось.       Просто в процессе эмоции взяли верх.       Обида. Сожаление. Невыплеснутая, долго копившаяся злоба на всех сразу — на мать, на отца, на этот проклятый дом, на самого себя. Всё это выходило паром через кулаки, через стиснутые зубы, и он уже плохо понимал, кого именно бьет.       Когда Сириус вцепился в волосы брата, на что Регулус сдавленно вскрикнул, его вдруг откинуло назад невидимой волной.       Сириуса проволокло через весь коридор.       Мир перевернулся. Ноги оторвались от пола, спина выгнулась, и на долю секунды он завис в воздухе беспомощный, как тряпичная кукла, прежде чем сила швырнула его о стену. Затылок с тошнотворным глухим стуком встретился с камнем. В глазах вспыхнуло белым, потом чёрным; воздух весь вылетел из легких, и Сириус, сползая по стене на пол, лишь беззвучно хватал ртом пустоту. В ушах зазвенело. Камень был холодным, влажным, и этот холод впивался в спину сквозь мантию.       Это точно не был Рег.       Мысль пробилась сквозь звон раньше боли, раньше даже унижения, что был кто-то третий. Словно в доказательство его мыслей, рядом, лениво поигрывая палочкой, возник Розье. Эван Розье был, как говорила мать, «породистым» — с той же интонацией, с какой говорят о лошадях и охотничьих собаках. Он смотрел на мир с пустой ленцой, будто перед ним не братская потасовка, а пара сцепившихся щенков. Весь он был воплощением того самого мира, из которого Сириус вырвался с мясом.       — Ай-ай, — протянул слизеринец, склонив голову набок, и от одного звука этого голоса Сириуса замутило сильнее, чем от удара. — Старший Блэк распускает руки. Семейные традиции, стоит полагать?       Не отвечай. Не давай ему повода. Но слова уже жгли язык, и только звон в черепе не давал им сорваться.       Розье обошёл Сириуса по широкой дуге, не удостоив даже взглядом, и присел рядом с Регулусом. Подхватил под локоть, помог подняться, движением палочки притянул рассыпавшиеся книги обратно в аккуратную стопку. Каждый жест был выверенным, показательно заботливым и оттого ещё более отвратительным.       — Ну же, поднимайся. Не пачкай мантию об этот пол, тут болтаются всякие. — Розье отряхнул плечо Регулуса тыльной стороной ладони, будто стирая с него саму память о прикосновении брата. — Право, Рег, тебе стоит завести привычку не ходить в одиночку. Всякая приблудная псина так и норовит облаять. Или укусить. — Он наконец обернулся к Сириусу, и улыбка его сделалась острой. — Хотя эта, кажется, ещё и блох приносит.       Унижение плеснуло в груди Сириуса. Приблудная псина. Он слышал это в другом голосе, в высоком и холодном материнском голосе, в тех же самых словах, будто Розье откуда-то знал их, будто весь их мир говорил одними и теми же фразами, передавая из рук в руки, как реликвию.       Сириус попытался подняться. Ладони скользнули по влажному камню, руки предательски дрожали. Его приложило с такой силой, что в голове всё ещё звенело, а во рту появился знакомый металлический вкус крови и драки. Розье колдовал до отвратного сильно. Способная сволочь.       Регулус молчал.       Он подобрал с пола свою палочку, стряхнул с рукава невидимую пыль и посмотрел на Сириуса сверху вниз, не проронив ни слова.       Сириус искал в этом лице хоть что-нибудь. Тень мальчишки, который когда-то забирался к нему в постель, того, кто держал его за руку на вокзале, вцепившись побелевшими пальцами. Хоть искру — гнева, стыда, чего угодно, лишь бы не эту гладкую, отполированную пустоту. Скажи что-нибудь. Хоть облай. Только не смотри так, будто меня здесь нет. Сириус вдруг понял, что уже не помнит, когда в последний раз слышал, как Рег произносит его имя.       — А знаешь что, — вдруг оживился Розье, снова поворачиваясь к Сириусу, — пожалуй, тебе не помешает урок хороших манер. На дорожку.       Он лениво взмахнул палочкой.       Удар тяжёлым незримым тараном вбил Сириуса в грудь и швырнул ещё дальше, к лестнице что вела вниз и вечно скрипела, перестраиваясь.       Первая ступень встретила его лопатки, вторая — ребра. Мир распался на вспышки боли и обрывки серого камня. Каждая ступень вбивалась в кости отдельным, тщательным ударом то по локтю, то по бедру, то по позвоночнику, — и Блэк катился вниз, не в силах ни ухватиться, ни остановиться, беспомощно молотя руками по пустоте. Ступени, стены, потолок — всё смешалось в один бесконечный, грохочущий кувырок.       Где-то на середине лестница как раз начала двигаться, отползая в сторону, и внизу разверзся чёрный провал пролета. Сириус летел прямо туда.       В этот миг, каким-то последним, звериным чутьем, его пальцы нащупали в складках мантии палочку. Он вскинул руку вслепую, наобум, не думая, и хрипло выдохнул первое, что подвернулось на язык. Магия сорвалась с кончика палочки беспорядочной вспышкой; его крутануло, дернуло в сторону, отбросило от края пролета обратно, к твердому.       Он рухнул на пол у подножия лестницы всем телом сразу. Что-то хрустнуло. Боль вспыхнула ослепительно ярко — и тут же погасла.       Последнее, что он услышал прежде, чем звон в ушах поглотил всё остальное, — были шаги наверху. Ровные, неторопливые, удаляющиеся. Двое. Ни один из них не спускался.       Сириусу казалось, что его голова разбилась, как куриное яйцо. Все мысли вытекли сырым желтком куда-то в темноту, оставив пустую скорлупу лежать на удобрение почве. Странно было думать об этом так спокойно. Обычно голова Блэка была переполнена планами, колкостями, обидами, которые он берёг, как драконьи монеты, а сейчас в ней гулял сквозняк.              И это было почти приятно.       Когда он открыл глаза, боль запоздала. Раньше неё пришло что-то другое, что-то прекрасное. Огненное. Ангельское. Оно висело перед ним размытым золотым пятном, и Сириус, ещё не успев ничего осознать, ощутил бесконечное, невозможное облегчение.       «Наверное, я умер», — подумал он, и мысль эта не испугала его ни на секунду.       Хорошо, если так. По-настоящему хорошо. Он представил, как всё, что душило его последние месяцы, разом отпускает хватку. Только сам Сириус и это необъяснимо прекрасное нечто, парящее над ним, как обещание, что всё наконец кончилось.       — Я в Раю? — прохрипел парень.       И как только слова сорвались с его губ, наваждение рассеялось.       Головная боль обрушилась внезапно, расколов череп надвое, будто топором, и швырнула Блэка обратно в реальность. Затылок горел. Виски стучали в такт какому-то чужому, злому сердцу. Он едва не застонал. «Нет, — понял он с почти обиженной ясностью, — покойникам не может быть так больно».       — Размечтался.       Голос был знакомый. Сухой, чуть насмешливый, но без злобы. И ангел — который вовсе не исчез, а всего лишь перестал быть ангелом, обрел форму и знакомые черты. Зелёные глаза, внимательные и слишком серьёзные для своих лет. Веснушки, рассыпанные по переносице, как будто кто-то тряхнул над ней корицей. И волшебные рыжие волосы, которые он сдуру принял за пламя небесное.       Она стояла возле его кровати в Больничном крыле и что-то деловито записывала в блокнот, хмуря брови, будто он был не человеком, а любопытным клиническим случаем. Это всё было до кончиков пальцев неправильно. И всё же он не мог перестать на неё смотреть. Хуже всего, что она видела его таким. Слабым и подбитым. Растекшимся по больничной койке, с этой идиотской болью в затылке и запекшейся на губе кровью.       Вся его броня сейчас валялась где-то там, на дне лестницы, вместе с его достоинством.       — Мадам Помфри, — Лили отвернулась, чтобы окликнуть целительницу, и рыжая прядь скользнула по ее щеке. — Блэк пришел в себя.       С хлопком двери появилась мадам Помфри. Лицо её было серьёзным, хоть на нем и читалось едва скрываемое подтрунивание.       — О, мистер Блэк, — протянула она, складывая руки на груди. — Я обязана спросить, что произошло. Но прошу вас, — губы её дрогнули в ухмылке, — избавьте меня от вранья.       — Я… — Сириус попытался приподняться, но тут же бросил эту затею: всё тело отозвалось таким протестом, будто по нему прошелся табун гиппогрифов. Он снова опустился на подушку и выдохнул сквозь зубы. — Я упал с лестницы.       Мадам Помфри закатила глаза и заставила его выпить что-то настолько мерзкое, что пустой желудок едва не вывернул сам себя       — Всё могло закончиться печальнее, мистер Блэк, — уже без тени иронии сказала женщина. — Но магия вас спасла. В следующий раз смотрите под ноги.       Сириус кивнул. Спорить не было ни сил, ни желания. Мадам Помфри дала Лили пару коротких, точных наставлений и удалилась в свой кабинет.       Стоило целительнице скрыться за дверью, как Лили отложила записи и взволнованно выдохнула. Вся её деловитость вдруг слетела, и под ней обнаружилось что-то простое и человеческое, от чего у Сириуса опять предательски сжалось в груди.       Какая же она красивая. Даже когда волнуется. Особенно когда волнуется.       — С тобой всё будет в порядке, — сказала она тихо. — Ничего непоправимого.       «Непоправимое, — подумал он с горькой усмешкой, глядя на неё, — уже случилось».       — Мои вещи? — вместо этого спросил он.       — Ты про странный кусок пергамента и клок вырванных волос? — прошептала Лили, дернув бровью.       Сириус кивнул медленно. Внутри всё сжалось уже по другой причине. Нет, он не станет это обсуждать. Не сейчас и не с ней. Есть вещи, которые он не имеет права вешать на Эванс — как есть вещи, которые он не имеет права к ней чувствовать.       Лили шумно выдохнула, будто отпуская собственный вопрос, повисший в воздухе.       — Я всё забрала, — сказала она. — Питер и Джеймс скоро придут. И ещё…       Она замедлилась. Помолчала. И Сириус, глядя на то, как она подбирает слова, вдруг понял, что готов слушать ее вечно, лишь бы этот голос не смолкал.       — Зелье готово.