20. Дни, которых не было

      Сириус уже некоторое время лежал на боку с открытыми глазами и тупо смотрел на заправленную постель напротив. Кровать Люпина, как всегда, была без единой складки и стояла так, будто ничего не произошло. Будто Ремус просто встал раньше всех, аккуратно расправил одеяло и ушел на завтрак. Будто бы не он бледной восковой фигурой пачкал все вокруг в Визжащей хижине кровью так, что эта картинка до сих пор скреблась где-то в затылке Сириуса, стоило прикрыть веки.       Блэк вздохнул. Пустая, идеально ровная постель врала лучше любого из них.       Сегодня им разрешили пропустить занятия. Оно и понятно: вряд ли кто-то из них смог бы сейчас невозмутимо выводить конспекты, делая вид, что мир не накренился этой ночью. Интересно, а Лунатик бы пошел? Сириус усмехнулся сам себе — глупый вопрос. Ремус всегда пёрся на занятия, даже после самых поганых полнолуний, серый, с лихорадочно блестящими глазами, но с учебником под мышкой. Как будто пергамент и чернила могли удержать его в человеческом облике надежнее любых цепей. Блэк дернул уголком губ при мысли о друге, и тут же под рёбрами кольнуло что-то болючее и живое.       Даже эти несколько часов, что Лунатика не было в замке, отдавались глухими ударами за грудиной. Хотелось послать все к черту и трансгрессировать прямо в Мунго, просто чтобы стоять у Люпина над душой и ждать, когда тот придет в себя. Караулить, как псина у порога. Именно так Сириус и поступил бы, не знай он наверняка, что Люпину это ничем не поможет. От того, что он будет топтаться в коридоре лечебницы, раны Ремуса не заживут быстрее. Эта беспомощность бесила Блэка больше всего.       Прозвенел будильник, установленный Поттером, и тот соскочил со своей постели, словно и не спал вовсе. Может, и правда не спал. На автомате Джеймс подошел к кровати Люпина, опустился на колени и вытащил из-под нее котел с оборотным зельем. Хвост за ночь их отсутствия вроде бы справился, но теперь, когда их главный зельевар покинул замок, приходилось ползти вперед на ощупь, с учебником и своими скудными знаниями наперевес.       — Вот же хренов соплохвост, — расплевался Джеймс, когда зелье в котле булькнуло крупным пузырем и легло некрасивой каплей ему на пижамную футболку. — Бродяга, эта жижа начинает тухнуть.       Сириус вздохнул снова. Он медленно поднялся и присел на корточки рядом с Поттером. Зелье и правда выглядело совсем не так, как на картинке в учебнике: вместо благородного грязевого оттенка — какая-то мутная взвесь с болезненным зеленоватым отливом. Все их старания шли насмарку. Мысли заползали одна на другую, наслаивались, досада мешалась со злостью, и вместе они утаптывали дорожку к одному-единственному, до отвращения очевидному выводу. Сириус катал его на языке, пробуя на вкус.       — Я убью Снейпа, — наконец сказал Блэк.       И он действительно имел это в виду. Не в переносном смысле, не для красного словца. Где-то за грудиной, там же, где ныло по Ремусу, спокойно и деловито лежала эта мысль, и не было в ней ни горячки, ни аффекта — только холодная убежденность. Это Снейп полез к ним ночью. Это из-за него Лунатик едва не стал убийцей, а Лили едва не стала жертвой. Это из-за Снейпа Ремус сейчас лежал в Мунго.       Поттер посмотрел на друга долгим серьезным взглядом и похлопал того по плечу.       — Выкрутимся.       «Он того не стоит» — читалось между строк.       В дверь постучали, и парни синхронно переглянулись. На часах было около одиннадцати — разгар второго урока. Хвост освобожден от занятий не был, значит, торчал сейчас где-нибудь на чарах или трансфигурации. Да и вообще, он бы не стал стучаться. Джеймс чертыхнулся и принялся спешно запихивать котел обратно под кровать Лунатика, расплескивая зелье. Сириус тем временем пошел открывать, даже не удосужившись накинуть на себя что-то, помимо пижамных штанов в красную полоску.       Отворив дверь, он замер на мгновение и без всякого удовольствия отметил, как всё внутри сжалось в тугой узел. На пороге стояла Эванс.       Выглядела она неважно. Видимых ссадин на ней не осталось, но лицо осунулось, будто за одну ночь с него сошёл весь румянец юности, глаза были воспаленно-красными, с глубокими тенями под ними. И все же девчонка оделась по форме, будто собиралась таки пойти на занятия. Сумасшедшая. Такая же сумасшедшая, как Лунатик со своими конспектами. Сириус мимоходом подумал, что эти двое точно из одного теста.       — Я войду? — спросила она, глядя на Блэка снизу вверх.       Сириус порывисто кивнул и отступил, пропуская её внутрь. Нелепое, совершенно неуместное смущение вдруг сковало его, и парень остро осознал собственную полуголость. Блэк наспех накинул на плечи пижамную рубашку, кое-как справляясь с пуговицами. Эванс замялась на пороге, оглядываясь. Она уже бывала в этой комнате, но сейчас всё ощущалось иначе. Или это они все ощущались иначе.       — В общем, — выдохнула она наконец, — мне очень-очень жаль.       Сириус и Джеймс снова переглянулись. Было бы вежливо предложить ей сесть, но их с Поттером кровати, как и постель Хвоста, стояли разобранные и скомканные, а на кровать Люпина никто не осмеливался опуститься. Сириус молча смахнул со стула у письменного стола ворох вещей и развернул его к Эванс. Девушка благодарно кивнула и села.       — Я серьёзно, ребята, — повторила она, и голос её дрогнул. — Я не должна была идти за Северусом. Нужно было остаться в замке и позвать кого-нибудь из профессоров, а я… Господи, мне так жаль.       Нос у нее покраснел, но Эванс лишь мотнула головой, отгоняя подступающие слёзы. Поттер оказался рядом с ней, очень быстро и мягко положил ей руку на плечо. Его широкая ладонь, будто по давней памяти, хорошо заученным жестом прошлась по предплечью девушки.       — Ты ни при чем, Лилс, конечно же нет, — твердо сказал он.       Лили подняла голову и слабо улыбнулась Поттеру в ответ. Сириус мазнул по ней взглядом, изо всех сил стараясь держать в узде разливающийся в груди жар. Лили встретилась с ним глазами и мягко, почти незаметно отстранилась от руки Джеймса.       Сириус устал. Устал чувствовать этот пожар всякий раз, когда Эванс была рядом, но поделать с собой не мог ровным счетом ничего. И хуже всего было то, что жар этот принадлежал не только ему. Он касался Джеймса. Он касался всего, что было для Сохатого свято. Его лучший друг, его брат, его единственная настоящая семья. И потому Сириус давил этот огонь, гасил, заталкивал поглубже, до горечи во рту. Настоящее проклятье.       На языке вдруг задребезжал вкус ее крови — металлический, тёплый, до жути реальный. Ночью, в облике пса, он тащил Эванс через бурелом, и запах этой крови стоял у него в глотке так, что не вытравить. Блэка передернуло.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Сохатый, всё ещё находясь слишком близко к девчонке.       — Нормально, — Эванс повела плечами. — Я не за этим пришла. Слушайте… Ремус мой друг. И раз я не могу ничего для него сделать сейчас, может быть, я могу что-то сделать для его друзей…       Она не договорила и отвела взгляд. И это было откровенно до неловкости — так, как редко кто решается говорить в семнадцать. Сириус цапнул зрачками сперва Сохатого, потом снова Эванс. Что-то в нем качнулось, приняло решение раньше, чем он успел его обдумать.       — Вообще-то, — подал он голос, — есть кое-что.       — Бродяга, нет, — тут же перебил Поттер, но Сириус только отмахнулся.       Он уважал Джеймса. Правда уважал. Но при всем этом уважении, не Джеймс вчера тащил девчонку через лес зубами и лапами, чтобы её не сожрал волк. Не Джеймс переплетал с ней окровавленные пальцы в темноте, чувствуя, как она дрожит. Сириус заработал свое право голоса.       — Что угодно, — с нажимом сказала Лили, отвечая на взгляд Блэка.       Сириус взял с тумбочки палочку и коротко взмахнул в сторону кровати Лунатика. Котел выехал из-под неё и, покачиваясь, замер посреди комнаты. Лили подошла и заглянула внутрь. Брови её сперва нахмурились, а затем взлетели домиком.       — Это то, о чем я думаю? — изумилась она. — Но… как?       — Если ты готова не задавать вопросов и просто помочь довести его до ума — супер, — Сириус сглотнул. — Если нет, сделаем вид, что ты ничего не видела.       — Бродяга, какого чёрта…       Поттер раздраженно зашипел, но Лили лишь вскинула руку, будто он мешал ей думать. И Джеймс, что удивительно, замолчал.       Эванс сделала паузу, разглядывая мутную поверхность, а потом принялась расспрашивать: на каком этапе варка, сколько уже настаивалось, что клали последним. Джеймс, косясь на Сириуса без особой радости, всё же протянул ей записи Люпина — аккуратные, убористые строчки с пометками на полях. Лили пробежала их глазами, поджала губы.       — Часть уже не спасти, — сказала она наконец. — Оно правда начало портиться, вот здесь, видите, — Лили указала палочкой в жижу, — расслоение пошло. Но если сейчас снять верхний слой и заново прогреть на медленном огне… половину, может, вытяну. Или хотя бы четверть.       Сириус ощутил некоторое облегчение от её слов. Конечно, изначальная порция зелья и так была небольшой, а четверти хватило бы ему минут на тридцать в облике брата. Но альтернатив не оставалось. Блэк не мог перестать пялиться на Эванс. Она стояла над котлом, деловитая, собранная, забывшая на минуту о всякой усталости, и была в этот момент такой невыносимо живой, что смотреть на неё было почти больно.       — Здесь варить нельзя. — Лили выпрямилась, оглядывая спальню, прикидывая. — Слишком заметно и вообще… Как вы умудрились скрывать вонь?       — Лунатик, — развел руками Поттер, — и настежь открытое окно.       — Еще бы, — покачала головой Лили. Она задумалась, покусывая губу. — Нужно место, где никто не ходит. Совсем никто. — И вдруг подняла глаза. — Тот заброшенный туалет для девочек на втором этаже. Туда из-за привидения никто не суется.       — И когда? — спросил Джеймс.       — Значит, туалет, — подытожила Лили, — а по времени… Я что-нибудь придумаю с ночными дежурствами. Значок старосты позволяет чуть свободнее распоряжаться временем после отбоя.       Сириус стоял столбом, пока Эванс с Джеймсом за две минуты решали то, как доварить это несчастное зелье. У них всё выходило складно на словах, особенно у Поттера, который, вообще-то, изначально был против этой затеи.       Как только за Эванс захлопнулась дверь, Блэк бросил короткий взгляд на друга и, не вдаваясь в объяснения, спешно вышел следом.       Девушка спускалась по винтовой лестнице, и Блэк заметил, как она чуть заметно прихрамывает на левую ногу. От этого внутри коротнуло и Сириус, наконец, заговорил.       — Эй, Эванс.       Она остановилась. Замерла на мгновение и затем резко обернулась. Тусклый свет из узкого окна мазнул её зрачки внимательным огоньком.       — Я хотел сказать…       О, он много чего хотел сказать. Всю ночь мысли сменяли одна другую, ворохом стирая границу между правдой и вымыслом, между «можно» и «нельзя». Ему хотелось спросить. Как так выходит, Эванс, что уже второй раз ты оказываешься на волосок от смерти — и оба раза причиной твоих страданий становлюсь я? Как так получается, дорогая Эванс, что ночью я держу тебя за руку и молюсь Мерлину и Моргане, лишь бы только с тобой всё было хорошо, — а поутру не могу отлепить язык от собственной задницы и выдавить хоть слово?       — Я тоже хотел извиниться, — слова сорвались с языка неровными, поцарапав гортань. Сириус запнулся, кивнул неопределенно в сторону рыжей. — За ногу. Не должен был. В тот момент голова не варила… В общем, прости.       Тень удивления прошла по лицу Эванс. Она развернулась ещё сильнее и шагнула на ступеньку выше, чтобы оказаться чуть ближе.       — Тебе не за что извиняться, — сказала она серьёзно. — Цель оправдывала средства. В колдомедицине тоже так бывает — иногда нужно причинить боль, чтобы спасти пациента.       Губы Сириуса тронула невольная улыбка. Сравнения с колдомедициной он точно не ожидал. Эванс даже здесь оставалась собой — раскладывала кровь и ужас по аккуратным полочкам, находила формулу, оправдание, диагноз.       — И всё же, — вернулся он, — я причинил боль тебе. И мне жаль.       Лили медленно кивнула. У Блэка перед глазами возникли их окровавленные пальцы, судорожно переплетающиеся в темноте, — только бы зацепиться, только бы удержаться за что-то живое. В животе кольнуло.       Он кивнул тоже и развернулся резче, чем следовало бы. Хотелось поскорее уйти — чтобы не видеть больше этой внимательной зелени в глазах, этих рыжих волос, вспыхивающих на свету. Чтобы не сказать того, чего говорить было нельзя. Он поднимался обратно через две ступеньки, и всё прикидывал: сколько ещё продержится, прежде чем рехнётся окончательно.

***

      Деревянный переход гудел под ветром, и Сириус чувствовал, как холод пробирается сквозь швы не по-сезону тонкой куртки. Сигарета почти догорела, оставляя во рту горький вкус дешевого хогсмидского табака. Маггловские кончились у всех ещё неделю назад: семестр катился к концу, и, как всегда, никто не позаботился взять достаточно.       Дни шли, сменяя друг друга, но Сириус их не замечал. Они текли мимо него, не оставляя следа. Каждое утро он открывал глаза и первым делом натыкался взглядом на нетронутую, аккуратно застеленную кровать Лунатика.       Весть о том, что Ремус заболел и уехал из замка, разлетелась вяло и без интереса. Пара любопытных взглядов, пара дежурных вопросов и всё. Так было лучше, повторял себе Сириус. Так безопаснее. И всё же каждый раз, когда он видел, как жизнь вокруг продолжается, как смеются на переменах, как спорят о квиддиче, как кто-то жалуется на эссе по трансфигурации, внутри поднималась глухая, необъяснимая злость. ”Как вы смеете?” – хотелось ему сказать неизвестно кому. Как вы смеете жить дальше, будто ничего не случилось.       Они с Джеймсом и Питером всё равно писали Лунатику письма почти каждый день. Рассказывали обо всём подряд — о том, кто с кем поссорился, что подавали на ужин, какую очередную глупость сморозил Хвост на зельях, — чтобы Ремус, когда ему станет лучше, смог быстро войти в курс дела примерно всего на свете. Это помогало. Сириусу, во всяком случае, точно.       Покурить после занятий, пожалуй, тоже помогало. Хотя бы притвориться, что помогает.       — Привет всем курящим. Сириус вздрогнул — и тут же одернул себя, разозлившись на собственную нервозность. Это была Марли. А он, идиот, почти забыл, что сам назначил ей встречу.       — Привет всем курящим, — кивнул он, чуть повернувшись, освобождая ей место у ограждения.       Она помялась мгновение, но всё же встала рядом. Эта незнакомая, чужая неловкость, поселившаяся между ними. Раньше с Марли было легко, легче, чем с кем бы то ни было из девушек: она не строила глаз, не ждала клятв, смеялась над теми же вещами, что и он. А теперь он не знал, куда деть руки. Сириус глубоко затянулся, до самого жжения в легких, оттягивая момент. Разговор, который он спланировал заранее и который, конечно, уже разваливался в его голове, ещё не начавшись.       — Слушай, Блэк, — Марли спрятала робость за сигаретой, — вываливай уже. Я не сахарная.       Он покосился на неё, сделал ещё одну долгую затяжку и кивнул. Последние недели он избегал Марлин настолько умело, насколько вообще умел избегать людей. И объяснял это себе, разумеется, благородно: не хотел втягивать её в свои дела. Оборотное зелье, Ремус, брат, вся эта паутина, в которой он запутался по горло, — всё это не имело к Марли никакого отношения. Он не хотел, чтобы имело. И потому стал таким холодным. Отвечал односложно, видеться с МакКиннон старался поменьше, избегал взгляда и уворачивался от поцелуев. Нелепо, да… Даже немного жалко.       Была, наверное, ещё одна причина. Но о ней Блэк себе честно врал, и делал это с той же легкостью, с какой врал всем остальным.       — Марли, — начал он, подбирая слова так осторожно, будто ступал по тонкому льду, — ты моя подруга и…       — Ты со всеми подругами трахаешься? — спросила она с улыбкой, которая не дошла до глаз.       Сириус поморщился. Всё шло не туда. Совсем не туда.       — Марли.       Он оттолкнулся от ограждения и встал прямо напротив неё. Отвечать на колкость колкостью было бы так просто, но именно сейчас ему этого не хотелось. Ему вообще не хотелось Марлин расстраивать ни словом, ни молчанием. Хотелось хоть раз в жизни сделать всё как надо. Быть честным ровно настолько, насколько его блэковская, вывернутая душонка вообще была способна.       Марли смотрела на него выжидающе, сморщив лоб. Ну давай, мол, вшивый пес. Усталая готовность к тому, что он бросит очередную заученную гадость. Что такого он мог ей сказать, чего она не слышала уже сотню раз в своей жизни?       — Марли, чёрт, — Сириус прикрыл глаза. Ему было проще говорить, не видя её лица. — Я не хочу, чтобы это было уродливо. Ты моя подруга, и нет, я не трахаюсь со всеми подругами. Просто всё стало слишком сложно. Я… не хочу, чтобы ты меня ненавидела.       Слова вышли неуклюжими, шершавыми, совсем не такими, какими он их репетировал. Марли поджала губы и запрокинула голову к серому небу. На секунду Сириусу показалось, что она сейчас закричит на него, и он почти этого хотел. Но МакКиннон только сделала глубокий вдох и не повысила голоса. Лишь легкая дрожь в интонации выдавала что-то, чего она не собиралась ему показывать.       — Да брось, — сказала она. — Старо как мир. Одна девчонка надоела, на смену пришла другая, и так далее, и так по кругу. Мы ничего друг другу не обещали.       Сириус моргнул, нахмурившись. И вдруг понял, что ему хочется возразить не потому, что это неправда, а потому, что в её устах это звучало так дёшево и так несправедливо к тому, что между ними было.       — Нет никакой другой, — ложь сорвалась с губ до отвращения легко. Он даже сам почти поверил. — Не в этом дело.       — Меня не касается, — огрызнулась она и вернула взгляд к пейзажу, простирающемуся за ограждением. Холмы, растворяющиеся в тумане, крыши Хогсмида вдалеке. — Знаешь, Блэк, ненавидеть тебя… За что? За то, что ты парень?       Она усмехнулась и тряхнула волосами. Марлин докурила свою сигаретку, размазала окурок по деревянной доске ограждения и махнула Блэку рукой.       — Бывай.       Сириус кивнул вслед удаляющейся фигурке Марли. Он просто хотел сделать это аккуратно и без осколков, но так, видимо, бывает только в фантазиях. Сожаление скребнуло Блэка изнутри, но он придушил его напускной уверенностью в своей правоте — пусть Марли будет подальше от их дел, так лучше для неё самой.       Блэк постоял ещё немного, нарочно не пытаясь согреться. Холод, пробиравший до костей, отрезвлял, но нужно было возвращаться. Сириус подождал ещё чуть-чуть, чтобы не нагнать Марли случайно по пути, а затем зашагал обратно в замок.       Чем ближе был конец семестра, тем больше гриффиндорцев по вечерам сбивались в тесные группки и учились. Зубрили материал, гоняли друг друга по билетам, вполголоса переругивались над учебниками, если кто-то путал формулировки. Гостиная превращалась в филиал библиотеки. Сириус вдруг поймал себя на странной, почти отрезвляющей мысли: он совсем забыл об этом. Не в том смысле, что упустил из виду дату экзаменов, просто учеба в привычном, общепринятом понимании как-то перестала для Блэка существовать. Она растворилась где-то между тревогой за брата, приготовлением оборотного зелья и травмами Лунатика.       Да и вообще, Блэк не собирался сдавать ТРИТОН выше обязательного минимума. Не собирался продолжать обучение где-то ещё. А на дежурный взрослый вопрос «кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» он искренне, без всякого кокетства пожимал плечами. У него было ровно одно желание после школы: укатить на юг Франции, в шато дяди Альфарда, хотя бы на одно лето. Пить вино на террасе, оплетённой виноградом, ловить солнце голой спиной, ни перед кем не отчитываться. А потом… Потом он как-нибудь сообразит что к чему. Потом всегда казалось чем-то далеким и необязательным.       Поэтому, завидев Хвоста и Поттера на их излюбленном месте у камина, сгорбившимися над конспектами, Сириус даже удивился. На секунду он забыл, что не все живут в его невесомости. Поттеру нужны были приличные выпускные баллы: за каким-то мерзким соплохвостом, в сборной по квиддичу тоже смотрели на аттестат, будущим ловцам полагалось быть не совсем идиотами хотя бы на пергаменте. А Хвост по-прежнему упрямо метил в авроры, и от одной этой мысли у Сириуса неизменно что-то теплело и одновременно ныло: он не очень-то верил, но никогда не сказал бы Питеру в лицо.       Не успел Блэк плюхнуться рядом, вытянув ноги к огню, как Петтигрю сообщил, не отрываясь от учебника:       — Тебя МакГо ищет. Уже две записки было.       Питер кивнул на письменный стол у стены, где по соседству со свитками невысокой аккуратной стопочкой белели два конвертика. Профессора рассылали такие, когда не хотели гоняться за учениками по всему замку. Сам факт, что Сириус получил уже два, напрягал. Парень тихо, протяжно простонал и запрокинул голову на спинку кресла. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас что-то объяснять или, того хуже, молча выслушивать.       — Может скажете ей, что я умер? — без особой надежды спросил он.       Джеймс наконец поднял голову и хмыкнул:       — Не сработает.       Идти не хотелось совершенно. Но Сириус слишком хорошо представлял, что бывает с теми, кто получает третью записку, и, в конце концов, лениво поднялся.       По дороге он успел придумать и отбросить три оправдания, ни одно из которых не звучало убедительно даже в его собственной голове. Это раздражало — изображать раскаяние, которого он не чувствовал.       Профессор МакГонагалл встретила его так, будто всё это время сидела и ждала. Не проверяла работы, не готовилась к завтрашним занятиям, а просто ждала, сложив руки на столе. Лицо её было нейтрально-строгим; за семь лет Сириус выучил все оттенки этой строгости и знал: чуть прищуренные глаза были дурным знаком. Блэк сел на жёсткий резной стул напротив, нарочито расслабленно, закинув локоть на спинку.       — Мистер Блэк, — она коротко кивнула. — Спасибо, что почтили меня своим присутствием.       — Всегда рад, профессор, — отозвался с полуулыбкой, которая могла бы сработать много на ком, но не на декане Гриффиндора.       Словно в подтверждение, МакГонагалл не улыбнулась в ответ. Она выдержала паузу (ровно такую, чтобы Сириусу стало чуть-чуть неуютно) и произнесла:       — Вы пропустили трансфигурацию. В третий раз за две недели.       — Я болел.       — Чем же?       Сириус повёл плечом. По правде сказать, в последний раз он болел “по-настоящему” курсе на третьем.       — Разным.       — «Разным», — повторила она без интонации, будто пробуя слово на прочность и находя его негодным. — Мистер Блэк, я допускаю, что вы искренне полагаете, будто моя дисциплина не представляет для вас никакой трудности. Более того, отчасти вы правы. — Она чуть помолчала. — То, что в семнадцать лет вы освоили анимагическое превращение — без надзора, вне программы и, замечу, в грубейшее нарушение всех мыслимых правил, — говорит о даровании, которое я редко видела за годы преподавания.       Сириус почти позволил себе довольную ухмылку, но тут же осёкся, потому что тон профессора не менялся.       — Но именно поэтому, — продолжила МакГонагалл, голос её стал жестче, — мне особенно нелегко наблюдать, как вы этим распоряжаетесь. Способность стать собакой не даёт вам права плевать на учебный план. Посещаемость — не рекомендация, а обязательство. А блеск дарования, мистер Блэк, ещё никого не освобождал от занятий.       Сириус хотел сдерзить в ответ, но промолчал. Ничего дельного противопоставить МакГо он бы не сумел, а от пустого трепа уже даже самому было тошно. Парень отвел взгляд к окну. Оправдываться тоже не хотелось.       МакГонагалл выдвинула ящик стола, достала лист плотного пергамента и положила перед ним, развернув так, чтобы ему было удобно читать.       — Промежуточные оценки, — сказала она. — Ознакомьтесь.       Сириус пробежал глазами по строчкам и его лениво-снисходительное выражение медленно сползло с лица. Он, конечно, ожидал, что оценки сильно пострадали за последнее время, но чтобы так? Столбец оценок шел вниз почти отвесно: «слабо», «удовлетворительно», снова «слабо», а внизу, напротив пары предметов, и вовсе стояло короткое, безжалостное «отвратительно».       — Я понимаю, — заговорила МакГонагалл, но теперь в её голосе не было прежней резкости — только усталая, почти будничная прямота, — что писать вашим родителям бессмысленно. И я не стану притворяться, будто рассчитываю на их вмешательство. — Она выждала мгновение. — Но оценки, мистер Блэк, — это очень тревожный показатель. При таком раскладе вы рискуете попросту не окончить школу. Вы это понимаете?       Слова упали в тишину кабинета, и Сириус ощутил, как внутри поднимается знакомое, колючее раздражение — то самое, которым он привык глушить всё, что подбиралось слишком близко.       — И что с того? — бросил он резче, чем собирался. — Кому вообще есть дело, окончу я школу или нет?       В наступившей тишине звук собственного голоса показался ему слишком юным, слишком ломким, и совсем не таким взрослым и небрежным, как он рассчитывал. Блэк тут же пожалел, что сказал это. В этом было слишком много правды, вывернутой наружу. Он и сам не знал, кому есть до него дело. Может, никому. Может, эта горечь на языке как раз оттого, что список коротковат.       Макгонагалл смотрела на него долго, не мигая. То, что она не вспыхнула в ответ, не осадила его, сбивало с толку сильнее любого выговора.       — Мне есть дело, мистер Блэк, — сказала она наконец. И, помолчав, добавила чуть мягче: — Как бы вас это ни удивляло.       Сириус упрямо молчал, и МакГо продолжила:       — Возможно, — произнесла она смягчившимся голосом, — возможно, оценки вам никогда не пригодятся. Я не берусь предсказывать вашу судьбу, мистер Блэк, — уголок её губ дрогнул, почти незаметно, — но я скажу вам вот что. Двери легко захлопывать, пока стоишь по эту сторону и уверен, что тебе за них не надо. Куда неприятнее обнаружить закрытую дверь потом, когда вдруг понадобится войти. А в семнадцать лет, поверьте старой женщине, очень трудно предугадать, какая именно дверь окажется нужна. Я не прошу вас становиться отличником, и не прошу любить мою дисциплину. Я прошу попробовать вытянуть отметки хотя бы на «удовлетворительно» — по всем предметам. Этого достаточно, чтобы сохранить за собой выбор. А выбор, мистер Блэк, — единственное, что действительно стоит беречь. Уж вам ли не знать.       Сириус закусил щеку изнутри. Профессор была до жути права, и это бесило. Выделываться было бессмысленно.       — Ладно, — выдавил Блэк, капитулируя, — попробую. Но не обещаю чудес.       — Чудес и не требуется. — кивнула она, — требуется присутствие на занятиях и выполнение домашних заданий. И не думайте слишком долго. — МакГонагалл придвинула к нему пергамент чуть ближе. — Пусть будет перед глазами.       Сириус помедлил, а потом всё же взял лист с собой, стараясь сделать это небрежно. Поднявшись со стула, он поймал себя на том, что мысль о столбце оценок неприятно коробит.       — Спасибо, профессор, — пробормотал он уже у двери.       В коридоре парень привалился плечом к холодной стене и выдохнул. Вот чёрт. По-настоящему, чёрт. Если бы здесь был Лунатик, Блэк бросился бы к нему и сунул бы под нос этот проклятый пергамент, отшутился бы, а потом они вдвоем что-нибудь придумали бы. Ремус всегда придумывал. У него была эта способность превращать безнадежное в просто трудное, раскладывать хаос по полочкам. С ним даже полный провал казался чем-то поправимым. Но друг сейчас был далеко и даже на письма не отвечал. Сириус представил Лунатика на белой больничной койке, одного, и внутри всё сжалось. Тревога за друга, тревога за себя, глухое ощущение, что земля потихоньку уходит из-под ног по всем фронтам разом.       Блэк ощутил редкое, непривычное для себя бессилие И, сунув злополучный пергамент в карман брюк, снова поплелся обратно в башню Гриффиндора.       В башне за те полчаса, что Сириус провел в кабинете МакГонагалл, не изменилось ровным счетом ничего. Всё те же лужи света от камина, всё тот же гул голосов, приглушенный вечерней усталостью, всё те же его друзья, склонившиеся над учебниками так, будто от этих строчек зависела их жизнь. Сириус наконец опустился в кресло рядом с ними и упрямо не смотрел в сторону раскрытых книг. Его собственные конспекты были чёрт знает где и в чёрт знает каком состоянии. Ещё пару месяцев назад его бы это только рассмешило. Теперь же было гадкое жжение — стыд пополам со злостью на самого себя. Кошмарные оценки, вызов к декану, её усталый, почти сочувствующий взгляд — всё это скопилось в груди тяжелым комом. И жжение это пересилило гордость. Сириус, не спрашивая, выдрал из тетради Поттера чистый лист и, придвинувшись ближе, принялся вместе с парнями строчить конспект по заклинаниям. Он прекрасно понимал, насколько это бессмысленно в его случае — все равно что тушить полыхающий дом рюмкой огневиски. Одним вечером зубрёжки не отмотать назад месяцы, в которые его голова была занята совсем не школой. Но так можно было хотя бы чем-то занять руки и голову. Не думать. Именно этого ему сейчас хотелось больше всего — не думать.       Через какое-то время рядом с ними появилась она.       Сириус услышал её раньше, чем увидел и, как всегда, инстинктивно задержал дыхание. Аромат её пудровых духов сводил с ума. Мягкий, тёплый, чуть сладковатый, и Блэк не мог, не имел права позволить этому запаху добраться до него. Это было почти суеверие: не вдыхать, удержать контроль хотя бы над чем-то.       О Лили он больше не пытался не думать. Это было бесполезно, он проверил. Проверял каждый день последние недели и всякий раз проигрывал. Он думал о ней почти так же часто, как о брате, о зелье, о конце всего привычного мира — просто Эванс стала ещё одной постоянной в его мыслях.       Единственное, что Сириус ещё мог контролировать, — это собственное поведение рядом с ней. И тут его тактика оставалась неизменной: прохладная отстраненность. Ровный тон, скупые слова, взгляд куда угодно, только не прямо. Может, со стороны это выглядело как высокомерие, но на деле то был простой страх. Стоило дать себе хоть каплю воли, и Блэк мог бы сболтнуть лишнее, или, того хуже, схватить её за руку, притянуть к себе, сделать что-то непоправимое. Мерлин и Моргана, как же он попал.       Эти последние пару недель, что Лили взялась помогать им с зельем, создали между мародёрами и Эванс странную, наэлектризованную динамику. Во-первых, Сириус приходил в немой восторг от того, как виртуозно эта примерная староста умела нарушать школьные правила, когда считала это оправданным. Под маской правильности пряталась хитрая, дерзкая девчонка, готовая рискнуть ради тех, кого сочла своими. И это восхищало его до глупости. В этом было столько Поттеровского.       Они рассказали Лили почти всё: про анимагию, про Лунатика, про мантию-невидимку. Умолчали только про Карту Мародёров — как про вещь стратегическую, оставленную про запас, на всякий случай.       А во-вторых — ревность. Да, та самая. Разъедающая изнутри ревность, на которую Блэк не имел ни малейшего права, потому что Джеймс сближался с Эванс. В детали Сохатый никого не посвящал, отшучивался, уходил от расспросов, но сам факт того, что Поттер почти каждый вечер вызывался в одиночку идти с Эванс варить зелье, говорил громче любых слов.       А самым отвратительным было то, как виртуозно Сириус научился врать. Он врал всем вокруг. Врал своему лучшему другу, хлопал его по плечу, подмигивал, лживо радовался за него — «давай, приятель, наконец-то» — пока внутри у самого что-то медленно и беззвучно умирало. Он предавал Джеймса каждой такой улыбкой, и от этого было ещё гаже. Поэтому да — его тактика прохладного отстранения была не позой. Это было единственное, что ещё удерживало его на плаву.       — Привет ещё раз, — Лили махнула им рукой и, уже без обычных церемоний, опустилась рядом с Поттером, будто её место было именно там. Сириус отметил это и тут же одернул себя.       — По нашему делу, — понизила она голос. — Сегодня нужно будет варить в ночь. Оно почти дошло.       Она говорила тихо, ничего не уточняя вслух, чтобы никто из сидящих поблизости не разобрал ни слова. Поттер мгновенно оживился, подобрался и, конечно же, сразу сообщил, что будет рядом с ней в это время. Как всегда. Как каждый вечер.       Сириус в очередной раз проглотил горечь. Она стекла куда-то в грудь.       — Сириус.       Его имя из её уст било под дых. Эванс произнесла его так просто, так по-будничному, даже не подозревая, что делает с ним.       — Тебе нужно озаботиться частичкой того… хм… — Лили запнулась, подбирая слова, — в кого ты, ну…       Она красноречиво повела руками в воздухе, изображая нечто вроде превращения, не рискуя произносить это вслух.       Сириус медленно кивнул, соглашаясь. Да, у него всё ещё не было волос брата, словно Блэк специально оттягивал этот момент. Подожди он ещё немного, и тогда не придётся реализовывать свой безумный план. Эта мысль приходила к нему уже не в первый раз, и каждый раз он ловил себя на том, что она пахнет трусостью. Но близились каникулы, и тянуть уже было нельзя. Идти в подземелья снова уже так просто не получится. Тем более, что второй в этом семестре матч по квиддичу уже прошёл. Слизерин почти всухую разбил Когтевран, и весь замок ещё гудел от этого, а Сириус даже не подумал о том, чтобы использовать время матча себе во благо.       Но воспаленный Блэковский мозг уже придумал путь наименьшего сопротивления.       В конце концов, чтобы поймать змею, можно просто кинуть в гнездо камень.