1 глава.

Последние лучи осеннего солнца, бледные и холодные, робко пробивались сквозь высокие окна длинного коридора театрального института, почти не оставляя теней. Воздух густо пах пылью, крахмалом от старых костюмов и едва уловимым, но стойким ароматом грима и пота — запахом постоянного, изматывающего труда. Из-за тяжелых двустворчатых дверей актового зала доносились приглушенные голоса, скрип половиц и резкая, отрывистая команда художественного руководителя, Виктора Павловича: «Стоп! Опять не то! Люся, ты кого играешь? Княжну Мэри или комсомолку на субботнике?» В зале, на краю самодельной сцены, застеленной потертым ковролином, стояла Людмила Гурченко — она же Люся для всех. Совсем юная девчонка второго курса, она сжала кулаки, и ее глаза, яркие и насмешливые даже сейчас, метнули молнию в сторону парня, расположившегося в зрительских креслах. Олег Меньшиков, парень четверокурсник, будущая звезда, как ему уже успели намекнуть некоторые педагоги, с нескрываемым удовольствием наблюдал за провалом коллеги. Он развалился на стуле, закинув ногу на ногу, его смазливое, с правильными, будто подогнанными под эталон красоты, чертами лицо выражало неподдельную скуку и легкое презрение. Шатен с карими глазами, он уже освоил эту манеру — смотреть на всех слегка свысока, будто бы делая одолжение своим присутствием. — Я играю влюбенную девушку, Виктор Павлович, — парировала Люся, не опуская глаз. — Но почему-то наш многоуважаемый Олег Евгеньевич в сцене объяснения в любви смотрит на меня с таким выражением, будто я ему только что на его замшевые туфли наступила. Мне на это как реагировать? Влюбиться с первого взгляда? Олег лениво поднял бровь, не меняя позы: — Милочка, если бы ты хоть немного слушала, что говорит Виктор Павлович, а не строила бы из себя приму несчастную, ты бы поняла, что мой Печорин в принципе не способен смотреть иначе. Он разочарован. Во всем. В том числе и в твоей наигранной экзальтации, которую ты выдаешь за чувства. — Наигранной? — Люся сделала шаг к рампе, и кажется, еще мгновение — и она спрыгнет в зал, чтобы вцепиться в идеально отутюженную рубашку Олега. Ее голос зазвенел, сорвался на высоте. — Ты сам играешь одного и того же себя всю четвертую четверть! Красивого, уставшего, умного! Может, уже хватит? — Дети! — громоподобный голос Виктора Павловича разрезал воздух. Он тяжело спустился со сцены и прошелся между рядами, его взгляд попеременно сверлил то Олега, то Люсю. — Цирк. На дыбы друг перед другом ещё встаньте! Меньшиков, переигрываешь, ты не трагик в мелодраме, убери эту напыщенность. Гурченко… Ты слишком стараешься его переиграть. Мэри — не спортсменка-разрядница, а юная, в некотором смысле ещё не смышлёная княжна. На сегодня закончили. Завтра в это же время. Без опозданий. Репетиция была окончена. Студенты неохотно, кучками потянулись к выходу, обсуждая предстоящий вечер. Олег первым выпорхнул из зала, не глядя ни на кого. Он нервно потянулся к пачке «Беломора» в кармане косухи, уже предвкушая возможность затянуться и почувствовать приятную горечь на языке. Улица встретила его промозглым ветром и ранними сумерками. Фонари еще не зажглись, и серый бетон пятиэтажек казался мрачным и безнадежным. Олег, нахмурившись, закурил, глубоко затянувшись едким дымом, и пошел по тротуару, засунув свободную руку в карман джинс. Он шел, стараясь отогнать от себя раздражение, вызванное всей этой ситуацией. Как можно не понимать таких простых вещей? Как можно было настолько тупо и прямолинейно играть? Он этого просто не понимал. Послышавшиеся сзади быстрые, легкие шаги заставили его выйти из потока своих бесконечных мыслей. Он обернулся. Люся, накинув на плечи свое новенькое драповое пальто поверх своей репетиционной одежды, догоняла его. Лицо ее было упрямым и злым. — Меньшиков! — выпалила она, запыхавшись. — Закурить не найдется? Олег замедлил шаг, окинул ее насмешливым взглядом с головы до ног. Уголок его рта дрогнул в усмешке. — А тебя мамка-то не убьет? — спросил он, нарочито медленно доставая из пачки помятую сигарету. — Или у вас на втором курсе уже с этого все и начинают? С воровства сигарет у старших? — У старших обычно воруют что-то ценное, — парировала Люся, выхватывая у него сигарету. — А у тебя, как я погляжу, кроме самомнения и «Беломора» в карманах ничего нет. Спички есть, сатир? Олег чиркнул спичкой, поднес огонек к ее сигарете. В короткой вспышке ее лицо показалось ему удивительно взрослым и уставшим. Не по годам. — Ну и что ты сегодня на меня взъелась? — спросил он, продолжая движение. — Печорин по сюжету должен быть мерзавцем. Я стараюсь. Люся затянулась, закашлялась, но быстро пришла в себя: — Потому что ты играешь не мерзавца. Ты играешь душного отличника, который получил пятерку и теперь носит ее, как штангу на груди. С ним скучно. С тобой на сцене — тоже. — А с твоим парнем, с тем бородатым философом с истфака, не скучно? — язвительно поинтересовался Олег, не глядя на нее. — Он вот, наверное, очень веселый. Все время про диалектику рассказывает? Люся резко остановилась. Она больше не улыбалась: — С Сашей мы поругались. Окончательно. Так что можешь не ерничать. Олег тоже остановился. Впервые за весь вечер он посмотрел на нее не как на досадную помеху, а с неподдельным, пусть и мимолетным, интересом. — Вот как? Из-за чего? Не поделили, кто из вас умнее? — Из-за тебя, если хочешь знать, — бросила она с вызовом, глядя куда-то мимо него, на темнеющие окна общежития. — Увидел в моей тетрадке наброски к роли. Стихи Лермонтова, а между строчками — твоя физиономия. Нарисована. Решил, что я в тебя втюрилась, как все эти дурочки с вашего курса. Устроил сцену ревности. Сказал, что я ему изменяю… мыслями, — она горько усмехнулась. — Вот такой анекдот. Олег замер с сигаретой на полпути ко рту. Это было настолько неожиданно и глупо, что даже у него, мастера колких ответов, не нашлось сразу, что сказать. Ветер шевелил ее волосы, выбившиеся из красиво уложенной прически. Она стояла, откровенно злая на весь мир, на бывшего парня, на него, на Виктор Павловича, на Лермонтова с его несчастным героем. — Ну и дурак, — наконец выдохнул Олег, и в его голосе впервые не было насмешки. — Человека нельзя в чем-то таком обвинить. Это же не поступок. Это просто…— он легко, едва заметно пожал плечами. — Мысль. — Ага, — фыркнула Люся. — Вот я ему то же самое и сказала. Только другими словами. Пожестче, — она посмотрела на него прямо. — Так что теперь ты виноват в крушении моей личной жизни, Меньшиков. Поздравляю. Он молча докурил, раздавил окурок о плитку тротуара. Сумерки сгустились окончательно, где-то вдали запели трамвайные колеса. Олег стоял, глядя на нее, и по его лицу поползла медленная, ядовитая ухмылка. Он снова засунул руку в карман, доставая оттуда новую сигарету, будто с помощью всех этих затяжек ища следующую порцию яда для своих слов. — Хм, — протянул он, прищурившись. — А я-то думал, ты сейчас предложишь отомстить твоему этому Саше. Ну, знаешь, типа выйдем на люди, покажемся, скажем всем, что мы пара. Думал, ты сейчас начнешь меня тут умолять, чтобы я притворился твоим новым ухажером. Для солидности. Люся нахмурилась так, что меж ее бровей залегла резкая складка. Она отбросила бычок на асфальт и с силой притоптала его каблуком своей туфли. — Вот ещё! — фыркнула она, в ее голосе зазвенела сталь. — Стоять тут и умолять тебя? Слишком много чести, Меньшиков. Мне моего унижения хватило на год вперед, а ты тут со своими дешевыми провинциальными анекдотами. Развлекай своих поклонниц, у них, гляжу, запросы попроще. — Ой, гляжу, задел я тебя за живое, княжна Мэри? — не унимался Олег, но его ухмылка стала чуть менее уверенной. Ее ответ был слишком уж точным и болезненным. — Ты? Меня? — она рассмеялась коротко и сухо. — Да ты и за живое-то не способен задеть, у тебя коготки-то картонные. Ты всего лишь на всего удобный повод для скандала. Как грязная лужа, в которую я вляпалась. И знаешь что? С лужами не разговаривают, их обходят стороной. Он хотел что-то парировать, отбрить, найти ее слабое место, но она уже развернулась и пошла прочь, резко засунув руки в карманы пальто. Ее прямая спина и упрямо закинутая голова говорили красноречивее любых слов. Олег проводил ее взглядом, на лице застыла гримаса досады. Он с силой швырнул свой окурок под ноги и двинулся в противоположную сторону, в сторону общежития. Их вечерняя перепалка закончилась вничью, оставив после себя лишь горьковатый привкус и легкое недоумение.

***

На следующий день в институте царила своя обычная суета. Студенты толпились в коридорах, переговаривались, смеялись. Олег, медленно перелистывая конспект по сценической речи, прислонился к стене неподалеку от буфета. Его внимание привлекли возвышенные голоса. Из-за угла, у большой вазы с искусственными цветами, стояли Люся и тот самый Саша — бородатый истфак, с горящими глазами и недовольным, сжатым ртом. — …и я просто не понимаю, как можно быть настолько несерьезной! — говорил Саша, и его голос, старающийся быть низким и весомым, срывался на визгливую нотку. — Ты живешь в каком-то выдуманном мире, Люсь! Спектакли, эти твои кривляния… А на настоящие чувства, на идеи у тебя не остается ничего! Ты пустышка! И твои рисунки этого… этого позера только это подтверждают! Люся молчала, сжав губы, и смотрела куда-то мимо него, в стену. Но по ее побледневшему лицу и дрогнувшему уголку рта было видно, что каждое слово попадает прямо в цель. — Ты даже говорить нормально не можешь, только выделываешься, что-то из себя, блин, строишь! — продолжал Саша, уже не скрывая презрения. — Настоящего человека из тебя не выходит, Люсь, ты же одна сплошная маска! Олег наблюдал за этой сценой всего несколько секунд. Что-то ёкнуло внутри — не рыцарский порыв, а скорее знакомое раздражение. Раздражение от этого занудного голоса, от этой публичной сцены, от ее беспомощного молчания. Он оттолкнулся от стены и несколькими быстрыми шагами подошел к ним. Он не стал вступать в пререкания. Вместо этого он просто, почти не глядя на Сашу, взял Люсю за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья твердо и тепло. Люся вздрогнула и удивленно посмотрела на него. Олег же устремил свой холодный, отрепетированный до блеска взгляд прямо на бородатого философа. — Эй, ты, — голос Олега звучал спокойно, но в нем явственно читалась сталь. — Не смей так разговаривать с моей Люсей. Понял? В глазах Саши поползли мучительные, медленные червяки недоумения и растерянности. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов. Люся под рукой Олега сначала замерла, а потом ее пальцы чуть сжались в ответ. Она быстро сориентировалась, ее актерская натура мгновенно проснулась и ухватилась за поданую реплику. — Олег, не надо, — сказала она с наигранной усталостью, позволяя себе облокотиться плечом на его руку. — Он все равно не поймет. Он думает, что любовь — это когда цитаты из Маркса на ночь шепчут. — Я вижу, что он тебя расстроил, — Олег не отводил взгляда от Саши, играя роль защитника с убийственной убедительностью. Он даже провел большим пальцем по ее запястью — жест, полный мнимой нежности и обладания. — И мне это не нравится. Совсем. Саша окончательно скис. Он пробормотал что-то невнятное про «игрушки» и «пошлость», развернулся и почти бегом засеменил прочь по коридору, шаря в кармане в попытках отыскать там портсигар. Когда он скрылся за поворотом, Олег отпустил руку Люси. Они стояли друг напротив друга в внезапно наступившей тишине. На ее щеках играл румянец, а в глазах плескалась смесь ярости, благодарности и дикого, неподдельного веселья. — Ну и ну, Меньшиков, — выдохнула она, наконец разжимая зубы. — А ведь почти убедительно. Я аж поверила на секунду, что ты не полный кретин. — Да? — он ухмыльнулся, снова становясь самим собой. — А мне понравилось. «Моя Люся». Звучит, а? Драматично. — Звучит как приговор, — огрызнулась она, но без прежней злобы. Она потерла запястье, где еще осталось ощущение его пальцев. — Зато твой философ сбежал, поджимая хвост, — заметил Олег с нескрываемым удовольствием. — Драма, как она есть, говорю тебе. В этот момент из актового зала вышел Виктор Павлович. Его цепкий, режиссерский взгляд сразу же нашел их, стоящих рядом, с раскрасневшимися лицами, в этой напряженной близости, которая висела между ними после только что отыгранной сцены. Он остановился, потер подбородок. — А я смотрю, вы тут уже в образ вживаетесь, — прокомментировал он сухо. — Настоящие страсти кипят, как я погляжу? Перенесите это на сцену. Меньшиков, Гурченко, бегом ко мне. Давайте проверим, куда это ваше личное выяснение отношений нас приведет в контексте Лермонтова. Они переглянулись. Впервые за все время их взгляды не были наполнены ненавистью или раздражением. В них было что-то другое — озорное, понимающее и опасное. Игра началась. Но теперь непонятно было, где заканчивалась игра и начиналось нечто новое, к чему они оба были совершенно не готовы.