2 глава.

Они переглянулись. Взгляд Люси был вызовом, смешанным с любопытством, взгляд Олега — привычной маской снисходительности, под которой, однако, копошилось что-то новое, непрошенное. Слова Виктора Павловича повисли в воздухе не приказом, а искушением. Вызов был принят, хоть даже и не озвучен. Олег галантно протянул руку, приглашая ее пройти вперед. Жест был театральным, чуть утрированным, насмешливым. Люся фыркнула, но ее пальчики легли на его ладонь с преувеличенной нежностью, как у истинной княжны. Они прошли в зал, ведя эту немую, насмешливую игру, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов однокурсников. — Ну, моя ненаглядная, — прошептал Олег сквозь зубы, улыбаясь воображаемым зрителям в зале. — Покажем им, что такое настоящая страсть по-меньшиковски. — Только не переиграй, сатир, — парировала Люся, сияя сладкой улыбкой и сжимая его пальцы так, что кости хрустнули. Виктор Павлович, наблюдая за этим шествием, удовлетворенно хмыкнул и махнул рукой: — Ладно, хватит клоунады. Сцена в гостиной. Печорин и княжна Мэри. Начинаем. Они вышли на сцену. Обычный деревянный помост, заляпанный краской, и пара стульев вмиг превратились в роскошную гостиную. Олег отступил на шаг, его лицо изменилось. Насмешливость куда-то испарилась, осталась лишь холодная, отстраненная усталость. Он был Печориным. Таким, каким его, возможно, и задумывал Лермонтов — не картонным злодеем, а человеком, изнуренным собственной ненужностью. Люся, готовая к очередной перепалке, на миг опешила. Она привыкла бороться с его напускным высокомерием, а тут перед ней стоял почти что незнакомец. Она машинально приняла позу, поправила воображаемые складки платья, изображая надменность, но внутри все закипало. Он играл по-новому. Играл лучше. И это её ужасно выводило из себя. — Вы находите эти края столь же скучными, как и все прочие, господин Печорин? — начала она, стараясь вложить в голос положенную по тексту томную насмешливость, но вышло напряженно и резко. Олег медленно провел взглядом по ее лицу, и в его глазах читалась не насмешка, а какое-то странное, научное любопытство. — Напротив, княжна, — его голос звучал тихо, почти интимно, хотя слова были пусты. — Скука — превосходный фон для наблюдения за человеческими комедиями. Они здесь цветут особенно пышным цветом. Она заставила себя выдержать его взгляд. И вместо язвительной реплики, которую готовила, выдавила из себя следующую фразу: — И вы находите удовольствие в роли зрителя? Но сказала она это не механически, а с вызовом, глядя прямо в его карие, ставшие бездонными, глаза. Она вдруг увидела в них не Олега-соперника, а того, кто прячется за его маской. И это было страшнее любой критики. Олег не смотрел на нее свысока. Он смотрел на нее, словно впервые видел. Словно изучал новый, незнакомый экспонат. — Зритель? — он улыбнулся, в этой его улыбке не было ничего веселого. — Нет, княжна. Скорее, экспериментатор. Мне интересно, что движет людьми. Почему они надевают те или иные маски. Например, вашу… зачем вы ее носите? Это была уже не совсем книга. Это был вызов ей, Люсе Гурченко, справится ли она с этим новым, незнакомым ему самому Печориным. Она замолчала, сбитая с толку. Пауза затянулась. Виктор Павлович нахмурился, но не остановил их. Люся искала нужные слова, нужную интонацию, но все казалось фальшивым и ненужным перед этой внезапной искренностью. — Я… — голос ее дрогнул. Она снова посмотрела на него и вдруг резко, с досадой, отвернулась, делая вид, что поправляет перчатку. — Не всякая маска — притворство, Григорий Александрович. Иногда это просто хорошие манеры. Это была не княжна Мэри. Это была она. Спутанная, злая, сраженная наповал его неожиданным мастерством. — Стоп! — раздался голос Виктора Павловича. Он медленно поднялся из зала и прошелся по краю сцены. — Вот. Вот это уже интересно. Меньшиков, наконец-то ты перестал играть памятник самому себе. Откуда это? Олег отряхнул невидимую пылинку с рукава, и маска вернулась на место: — Вдохновение, Виктор Павлович. Насмотрелся вчера на настоящие страсти. Он бросил взгляд на Люсю, которая все еще не могла прийти в себя. Она чувствовала себя голой. Он ее раскусил, застал врасплох и победил самым простым способом — хорошей актерской игрой. — А ты, Гурченко, — худрук повернулся к ней. — Наконец-то сломала свой стержень. Перестала доказывать всем вокруг, какая ты превосходная актриса, и начала чувствовать. Драма родилась из конфликта. Вашего личного конфликта. Используйте это, ребят, оно вам действительно поможет. Продолжим завтра. Студенты начали расходиться, перешептываясь. Люся спрыгнула со сцены, стараясь ни на кого не смотреть. Она хотела просто исчезнуть. — Ну что, княжна? — Олег догнал ее в пустом коридоре. Его голос снова звучал привычно ядовито. — Понравилось, как я тебя обул? Сделал из тебя посмешище на пол-института. Она резко обернулась. Глаза ее блестели от злости и непролитых слез: — Ты не меня обул, Меньшиков. Ты просто хорошо сыграл. Впервые в жизни. Не ожидала от тебя такого, да. — О, признание! — он приложил руку к сердцу. — Я тронут до глубины души. Знаешь, а из тебя, может, тоже что-то и выйдет. Если перестанешь корчить из себя стерву и разрешишь себе хоть немного настоящих чувств. — Каких еще чувств? — она вспылила. — Чтобы ты потом над ними смеялся? — А кто тебе сказал, что я буду смеяться? — его голос внезапно утратил насмешливый оттенок. Он посмотрел на нее серьезно, почти так же, как на сцене. — Может, мне просто надоело сражаться с тобой вхолостую. Может, я хочу посмотреть, что там, за твоими колючками. Люся замерла. Она искала в его глазах подвох, насмешку, но не находила. Видела только любопытство и усталость, так похожую на его сегодняшнюю игру. — Не придумывай, — прошептала она потерянно. — Я никогда не придумываю, — ответил он. — Я импровизирую. И сегодня, кажется, моя импровизация удалась на славу. Подумай над этим, Гурченко. Он развернулся и ушел, оставив ее одну в пустом, пропитанном театральной магией коридоре. Люся медленно прислонилась к прохладной стене, закрыла глаза и выдохнула. В ушах еще звучал его голос, то холодный и насмешливый, то вдруг ставший удивительно живым и глубоким. Она ненавидела его. Она восхищалась им. Ей хотелось дать ему по физиономии. И ей безумно хотелось завтра снова выйти с ним на сцену и узнать, что же будет дальше. Игра превращалась во что-то другое. И правила этой новой игры были пока неизвестны ни ему, ни ей.

***

Слава в театральном институте распространялась быстрее, чем пожар по сухой сцене. Уже к вечеру следующего дня вся четвертая параллель знала, что Меньшиков не на шутку увлекся строптивой второкурсницей Гурченко. Слухи обрастали невероятными подробностями, и когда Олег зашел в общую курилку в общежитии, его встретили похабным смехом и улюлюканьем. — Олег Евгеньевич! — растягивая слова, поднялся навстречу его приятель Стас, широкоплечий парень, игравший характерных злодеев. — Слыхали мы, слыхали про твои подвиги! Неужели тебя всерьез зацепила эта малолетняя дура? Да она ж сопля зеленая, в жизни ничего не видала, кроме маминых юбок да папиных портков! Другой, Коля, тощий и ехидный, с лицом проходного героя-любовника, присвистнул: — Признавайся, Меньшиков, решил ее склеить по-быстрому? Чтоб поматросить и бросить? А то что-то долго ты не брал новых высот. Надоели уже все эти поклонницы с нашего курса, решил свеженькой кровушки попить? Олег прислонился к косяку, достал «Беломор» и с театральной небрежностью прикурил. Лицо его выражало привычную, натренированную насмешливость. — А что? — он выпустил струйку дыма в сторону приятелей. — Мне нравятся проекты с потенциалом. Дикий материал, понимаешь? Его нужно обтесать, отшлифовать, в нужное русло направить. А вы сразу — поматросить. Мелко мыслите, господа артисты. Я в нее, можно сказать, творчески инвестирую. Стас фыркнул: —Инвестируешь? В ее сопли и истерики? Да она же на сцене деревянная, а в жизни — фурия! Тебе мало, что ли, проблем? — Жить без проблем — это скучно, — отмахнулся Олег, продолжая играть свою роль на удивление самому себе. — А она… непредсказуема. Как обезьяна с гранатой. Интересно же, куда рванет в следующий раз. Развлекаюсь. Они смеялись, хлопали его по плечу, предлагали «развлекаться» вместе, но Олег лишь ухмылялся в ответ, отшучивался и чувствовал странную тяжесть на душе от каждой произнесенной в ее адрес похабщины. Тем временем Люся стояла на холодном ноябрьском ветру напротив своего же дома — солидной сталинской высотки в центре города. Разговор с отцом, Марком Семеновичем, человеком с железной волей и партбилетом в нагрудном кармане, длился недолго и закончился громким хлопком тяжелой дубовой двери. — Я тебя в актрисы не готовил! — гремел его голос у нее в ушах даже сейчас. — Ты опозоришь нашу фамилию своими кривляниями! Или ты бросаешь этот цирк, или ищешь себе другое место жительства! Выбирай! Она выбрала. Сумка через плечо, в кармане пальто — жалкие три рубля и пропуск в институт. Она обошла пять подруг. У одной была слишком тесная комната с вечно недовольной бабушкой, у другой — родители-педагоги, которые наверняка бы позвонили Марку Семеновичу, третья просто испугалась, четвертая соврала, что уезжает, пятая, самая близкая, сжалилась, но шепотом сказала: «Люсь, папа твой… он же нас всех насквозь видит. Я не могу». Было уже за полночь. Город затих, лишь изредка проходили пьяные компании да шуршали шинами редкие такси. Идти было некуда. Совсем. Морозец пробирал под легкое пальто, и отчаяние начинало сжимать горло холодными пальцами. Она не помнила, как ноги сами принесли ее к общаге театрального института. Это было последнее место, куда она хотела бы идти, но больше — просто некуда. Спросив у старой консьержки — доброй старушки, вечно сидевшей на своем посту, в какой комнате находится студент Меньшиков, она поднялась на нужный этаж и, не дав себе передумать, постучала в деревянную дверь. Дверь открыл тот самый Коля. За его спиной в табачном мареве клубилась знакомая компания. Увидев ее, они замолкли, а потом разразились хриплым, довольным гулом. Олег сидел на подоконнике, спиной к двери, и что-то рассказывал, жестикулируя. — Опа! — крикнул Стас. — Глянь-ка, Меньшиков! Твоя инвестиция сама к тебе с дивидендами припёрлась! Олег обернулся. Его взгляд скользнул по ее бледному, осунувшемуся за день лицу, по сумке через плечо, по всей ее жалкой и потерянной фигуре. На его губах тут же появилась привычная ухмылка. — Гля-якась, кто пришел, — протянул он, лениво спускаясь с подоконника. — Княжна Мэри заблудилась в адовом пекле среди общажной разрухи? Или мамка с папкой забыли тебя из гостей забрать? Тут, знаешь ли, не дворец, тут вон щами воняет на весь этаж и носки неделю носят. Он ждал ее едкого ответного удара, готовый парировать. Но Люся просто подняла на него глаза. В них не было ни злости, ни вызова. Только усталая, ледяная пустота и стыд. — Домой меня не пустили, — тихо, без всяких интонаций, сказала она. — И переночевать негде. Тишина в комнате стала звенящей. Все смотрели на них. Ухмылки на лицах его друзей медленно сползали, сменяясь недоуменным и гадливым любопытством. Олег замер. Его собственная маска насмешки вдруг потрескалась и осыпалась в одно мгновение. Он видел — это не театр. Это по-настоящему. — Всем на выход, — сказал он резко и негромко, не отрывая взгляда от нее. —Да ладно, Олег, — начал было Коля. — Мы же… —Я сказал — нахуй отсюда! — голос Олега сорвался на низкую, звериную ноту, которую никто от него раньше не слышал. Он не кричал, но в его тишине была такая сила, что компания засуетилась, забормотала и буквально выплеснулась в коридор, стараясь не смотреть на Люсю. Дверь захлопнулась. Они остались одни в прокуренной, заваленной книгами и одеждой комнате. Олег неподвижно стоял посреди хаоса, глядя на нее. Потом резко вздохнул, провел рукой по лицу. — Садись, — бросил он коротко, указывая на единственный более-менее свободный стул. Сам прислонился к столу, скрестив руки на груди. Его лицо было серьезным и сосредоточенным. Вся позерство исчезло без следа. Он смотрел на нее несколько секунд, а потом совершенно спокойно и уверенно произнес: — Ну, рассказывай, княжна Мэри.